Она потребовала, чтобы я начал первый, и я рассказал, как случилось, что я попал к дяде Нику, — просто потому, что здесь платят больше, чем в конторе, и я, может быть, смогу стать настоящим художником. Потом и она рассказала мне, что ее родители были артистами, играли в музыкальной комедии и выступали в сборных концертах, что отец умер, а мать вышла второй раз замуж и уехала в Австралию, оставив ее на руках у Сьюзи, которая всего пятью годами старше. Последние два года она выступает вместе с Сьюзи и Бобом.
— Им нравится работать в варьете. Сьюзи очень честолюбива. Правда, Боб считает, что это он честолюбив, но на самом деле главная — Сьюзи. И она хочет уйти либо в оперетту, если им удастся получить приличные роли, либо создать свою концертную группу. Боб очень рвется к этому, он воображает себя великим администратором, хотя на самом деле все тянуть приходится одной Сьюзи. И она потянет. Вы видели наш номер?
— Да, в понедельник, в Ньюкасле. Мне очень понравилось.
— Сьюзи великолепна, правда?
— Нет, то есть я хотел сказать, она вполне… А вот вы действительно великолепны.
— О, нет… что за ерунда. Вы так говорите, потому что хотите сделать мне приятное. И стараетесь польстить.
— Само собой. Только это не лесть, а чистая правда. Весь номер держится на вас. По-моему, вы играли отлично.
Я взглянул на ее бледное недовольное лицо, совсем некрасивое в эту минуту, и — признаюсь, — с тоской вспомнил Нэнси на сцене, такую очаровательную, веселую и дерзкую, вспомнил ее ловкие ножки, вспомнил весну раскрашенных кулис и разноцветных огней рампы. И вдруг почувствовал себя несчастным: ведь я мечтал о действительной жизни, а не о театральной иллюзии.
— Почему вы так смотрите? — спросила она.
— Я спрашиваю себя, где же вы настоящая.
— Вот я — настоящая. Какой вы глупый. Я серьезная девушка, и взгляд на вещи у меня серьезный. А та нахальная девчонка, что валяет дурака и ходит по сцене колесом, — вовсе не я. Я это делаю ради Сьюзи и Боба, стараюсь доставить им удовольствие, особенно Сьюзи…
— А публике?
— Нет. — Она скривилась.
— Что же, могу только сказать, что мне вы доставили большое удовольствие. Я почти влюбился в дерзкую девчонку, там, на сцене…
Я говорил пошлости и тут же пожалел об этом. Нэнси пришла в негодование:
— Я вижу, нам не быть друзьями. Хотите еще чаю?
— Да, пожалуйста. Кстати, я ведь года на два старше вас.
— Какое это имеет значение? — проговорила она ледяным тоном.
— А все-таки, к чему же вы относитесь серьезно?
— А вы к чему? К ножкам?
— И к ножкам, если они того заслуживают. Я же говорил вам, что хочу стать художником. И потому для меня самое серьезное — живопись. — Я слегка важничал, как это бывает в двадцать лет. — Если бы сегодня был погожий день, я отправился бы за город, на этюды. На втором месте картинная галерея. Я знаю, чего хочу. А что для вас самое серьезное?
— Жизнь, — объявила она очень гордо и торжественно. И вдруг рассмеялась. Это было так неожиданно, что я тоже засмеялся. И тут мы оба начали смеяться. Теплая чайная постепенно заполнялась народом, но в нашем уголке мы были по-прежнему одни.
— Так что же мой «жуткий», как вы его назвали, дядюшка?
— Мы с ним не ладим, — быстро ответила она. — С него все и началось. Он сказал агенту, а тот передал Бобу, что у нас отвратительный номер и что он не желает быть с нами в одной программе. Он всех ненавидит. Почему?
— Пока не берусь о нем судить. До того, как я пришел в варьете, — а я ведь совсем новичок, — я считал, что разбираюсь в людях, а теперь вижу, что все они непросты и полны противоречий.
— А том числе и я, конечно?
— Пожалуй… и вы. — Тон у меня был довольно жалобный. Губы ее тронула улыбка — милая и торопливая, удивительно женственная. Ответ был неожиданный:
— Бьюсь об заклад, что вы никогда не знали людей. А теперь познакомились с ними поближе; вот и все. Но если нам суждено когда-нибудь стать друзьями…
— Надеюсь, что мы уже друзья, — поспешил я вставить.
— Может быть, а может быть, и — нет. Я ведь не Сьюзи и не Боб, которые со всеми на короткой ноге. И ни о чем речи быть не может, пока, пока вы не поймете, что настоящая я — вот такая, а вовсе не кривляка, какой притворяюсь на сцене. — Она помолчала, но на этот раз молчал и я. — Ну, мне пора. Спасибо за чай.