— Ах, вот что вас удручает! Но, Дик, дорогой, поймите, мне же тридцать пять, — да, тридцать пять, — и я просто не могу не считать вас мальчиком — пусть большим, самым умным и милым из всех мальчиков, но… мальчиком.
Она подошла ближе, зарылась обеими руками в мое индийское одеяние и прошептала:
— Давайте забудем четверг, дорогой. Вспомните предыдущее воскресенье, когда вы дали мне книгу. Тогда я вела себя не так, будто вы мальчик, верно? Или вы уже забыли?
— Нет, конечно, не забыл, Джули. Только один вечер так, а в другой — эдак, и стоит мне до вас дотронуться…
— Ричард Хернкасл… о, это и вправду хорошее имя. Вот когда-нибудь вы станете знаменитостью… Но я хотела сказать, славный мой глупыш, что вам надо научиться хоть немного понимать женщин, уметь различать знаки…
— Когда это будет?
— Вам придется одолжить мне еще одну книгу. Хорошо? — Она коснулась пальцем моих губ. — Надо бежать, а то Томми хватится меня. Пока, мой милый.
Так она покинула меня, а я стоял, задыхаясь от волнения, нехорошего волнения, которое убивало все вокруг. Когда я просто видел Джули, но не слышал ее острот, быстрого шепота, не ощущал прикосновений, все было иначе. Тогда при виде ее красоты, которую я воспринимал особенно остро оттого, что другие были к ней слепы, я испытывал восхищение безличное, как перед картиной; и в то же время у меня возникало чувство глубокого сострадания, и не потому, что я знал ее историю, а потому, что в глубине души был убежден, что она обречена, словно какой-то незримый суд уже вынес ей свой приговор. Но, испытывая сострадание, я в то же время угадывал в ней что-то неверное, коварное, даже предательское. Мне будет жаль, если читателю все это покажется слишком осложненным, но, по правде сказать, я даже упрощаю свое смятение в это совершенно особое время, когда встречи с Джули были случайными. Мне кажется, что главным было нечто другое, — мне, наверное, не все поверят, — но тут уж ничего не поделаешь: я инстинктивно чувствовал, что для нее нет спасения, что ей не суждено быть не только счастливой, но даже просто довольной; я словно видел, как с одной плохой дороги она переходит на другую, не лучше; и при всем том во мне росла какая-то смутная уверенность, что рано или поздно между нами возникнут отношения, которые никому из нас не принесут ничего хорошего.
В среду, во время второго представления, после того, как я переоделся и заглянул к дяде Нику, который был в духе и угостил меня шампанским, я встретил на лестнице Сьюзи, Боба, Амброза и Эсмонда — они тоже шли переодеваться, — а потом столкнулся с Нэнси. Мы впервые встретились с глазу на глаз, когда она была в сценическом костюме. И кто знает — эта мысль сразу мелькнула при виде ее, — может быть, передо мной все же задорная девчонка с красивыми талантливыми ножками, а не серьезная девица с бледным унылым лицом и дымчато-серыми полными укора глазами.
— Вот она, моя девушка в розовом! — вскричал я, раскрывая объятия.
— Не ваша… А ихняя… Всехняя, — ответила она.
И когда я довольно неуклюже пытался ее удержать, она, смеясь, проскользнула с другой стороны, и резвые красивые ножки пронеслись вверх по лестнице. Я кинулся следом. На первой площадке — это был не ее этаж — она слегка обернулась, словно задерживаясь, но догнать ее мне удалось лишь на следующем этаже.
— Нет, Дик, так нельзя, — воскликнула она, полусмеясь, когда я обнял ее. — Это нечестно. Это противно. Вы — нахал.
Тем не менее на один чудесный миг она замерла, и я ослабил кольцо своих рук. Она тут же вырвалась с торжествующим криком и, словно танцуя, помчалась по коридору. Я бросился за ней, выкрикивая какие-то глупости. А как я уже говорил, в эти вечера за сценой царил праздник: двери уборных были широко распахнуты, и все ходили друг к другу или болтали в коридоре. И потому все махали нам вслед и рукоплескали нашей гонке. Кажется, Амброз и Эсмонд не дали Нэнси скрыться, вместе с мальчиком-посыльным они загородили ей дорогу, — я помню, мальчика звали Эдгар, он как раз принес наверх еду и вино. Нэнси снова очутилась в моих объятиях, она со смехом твердила, что я нахал, и я смеялся в ответ не помня себя от счастья; остальные тоже смеялись из солидарности, и не то Эсмонд, не то Амброз, а может, и оба вместе восклицали: «Как чудесно, что нам так весело в эти дни». И тут вдруг в одной из уборных, ближе к лестнице, раздался выстрел.
— Кто там одевается?
— Мистер Баррард, — сказал Эдгар. Он как слуга свободно входил во все уборные. — Может, мне пойти взглянуть, а?