Однако этот короткий миг заставил меня сделать то, что давно уже следовало сделать. Я выскочил из метро и побежал на Чэрринг-Кросс-роуд отыскивать контору Джо Бознби. Я сам никогда там не был, но адрес знал, так как видел его на конвертах, которые показывал мне дядя Ник. У нотной лавки я поднялся по грязной лестнице. В комнате с табличкой «Справки», подле затертой стены, которую еще недавно выкрасили унылой розовато-лиловой краской, сидело человек двадцать самого разного вида. В воздухе стоял густой запах застарелого табака, грязного белья и какого-то противного дезинфицирующего средства. В конце комнаты, у двери с табличкой «Не входить», за столом с машинкой и телефоном сидела пожилая женщина. Подойдя ближе, я увидел, что она — настоящий Фишблик в юбке. К широкой плоской груди был пришпилен черный металлический бантик, на котором висели большие, чуть ли не мужские часы. Я взглянул на нее, она на меня, и мы с первого взгляда возненавидели друг друга.
Я сказал, что мне надо навести справки о моей приятельнице мисс Нэнси Эллис.
Не удостоив меня взглядом, она порылась в каких-то бумагах.
— Здесь такого имени нет, — процедила она.
— Она выступала в номере под названием «Сьюзи, Нэнси и три джентльмена»…
— Ах, эти… — таким тоном, словно они выброшены на помойку. — У нас их номер больше не числится.
— А вы не знаете…
— Понятия не имею. — И она знаком велела мне убираться.
И я ушел, потому что чувствовал себя дураком, и еще потому, что там было слишком много ожидающих. Правда, скажи я ей, что я родственник Ника Оллантона и выступаю вместе с ним, она, возможно, вела бы себя иначе. Но я постеснялся. Когда я медленно двигался к выходу, ко мне подошел молодой человек из числа ожидавших. Под глазами у него были синие круги, а по краю воротничка красная каемка, что подчеркивало, что он действительно актер.
— Такую и пушкой не прошибешь, — начал он весело, — ее бы во флот, вместо дредноута. Просился на прослушивание, мальчуган?
Я ответил, что — нет, так как работаю в другом месте, но хотел бы найти одну девушку, чей номер больше не числится у Джо Бознби.
— Скажи мне ее прекрасное имя, мальчуган.
— Нэнси Эллис.
— Слыхал и видал. Знакомое имя. Постой-ка… — И тут же, возродив было мои надежды, разбил их в прах. — Нет, ничего не могу сказать тебе, мальчуган. Но знаешь, как надо действовать: прочеши все объявления в театральных листках. Где-нибудь непременно найдешь, даже если она сейчас в «простое».
И он выпалил подряд названия театральных и эстрадных еженедельников, которых насчитывалось тогда штук пять или шесть. Не без хлопот я сумел их купить и отправился в Уолхем Грин, чтобы тщательно все проштудировать. Однако никаких упоминаний о Нэнси Эллис или о Сьюзи и Бобе Хадсоне обнаружить не удалось. Я был вне себя. Так, наверно, чувствует себя путник, у ног которого в пустыне вдруг забил родник и сразу же пропал в песках.
В последнюю нашу неделю в Лондоне я снова зашел в контору Джо Бознби, на этот раз вместе с дядей Ником, который, не объясняя причин, накануне попросил меня быть там. В первой комнате опять сидели люди, и мне показалось, что те же самые, что и в прошлый раз. Дядя Ник прошел мимо дракона, даже не повернув головы в ее сторону, а я, стараясь не отставать, проскочил вместе с ним прямо в кабинет Джо Бознби, забитый мебелью красного дерева, подписанными фотографиями, глубокими креслами и густым запахом сигар, смешанным с ароматом виски и бренди.
— Привет, Ник, и вам привет, юноша! Угощайтесь сигарами. По-моему, старик Питтер их всех уже собрал, я сейчас проверю. — Он позвонил. — И скажу откровенно, Ник, старина, сомневаюсь, что какое-нибудь другое лондонское агентство могло предоставить такой выбор. Должен признаться, поскольку я сижу на этом деле, что сам я бы никогда не справился. Это все старик Питтер.
— Это не ново, Джо, — сухо ответил дядя Ник. — О старике Питтере мне все известно. Непонятно только одно: как ему это удается. Сколько ты ему платишь — триста бобов в неделю?
— Конечно нет, — сказал Бознби чуть ли не с гордостью. — Два фунта.
— А как здоровье его жены?
— Держится, но очень плоха. Потому я и прибавил ему жалованье.
— Полагаю, что тебя это не разорит, Джо, — заметил дядя Ник, бросив на него один из своих мрачно-сардонических взглядов, — как-то трудно себе представить, чтобы ты бросал деньги на ветер.
В боковую дверь кто-то непривычно робко постучал, и в комнату вошел Питтер — старый, сгорбленный, в потрепанном платье. В те времена еще не перевелись старые забитые клерки, последние обломки исчезнувшего диккенсовского мира: они целыми днями работали не разгибаясь за жалкие гроши и вечно боялись увольнения. Питтер явно принадлежал к их числу. Он задрожал от звука громкого, хотя и глухого голоса Бознби.