— Да ты садись, садись — чего стоишь? – дядя Серёжа все-таки подходит ко мне, указывает на край углового дивана и даже тянется меня на него усадить, но, так и не коснувшись, дергает горилльими руками, как ошпаренный.
Я сегодня закрыла зачетную неделю, первый экзамен еще нескоро, так что у меня совершенно нет желания, как мама, отчитывать нерадивого родителя, тянущегося к бутылке. И есть хочется – никогда не могу завтракать перед зачетами и экзаменами. Поэтому плюхаюсь на стертую обивку дивана и сразу двигаю к себе тарелку с нарезкой. Дядя Серёжа, чуть не опрокидывая папину рюмку, двигает мне еще и салатницу с хлебницей и, наконец, сам садится на табуретку, которая опасливо скрипит под его весом.
— Я в свое время после училища сразу на стройку ехал, — заводит старую шарманку папа. – А эти…
Дядя Серёжа густо смеется, потрясая мощной грудью.
— Пить ты туда ехал, — со знанием дела отвечает он.
Папа что-то возмущается в ответ, про то, что дяде Серёже бы такую жизнь, он бы на него посмотрел. Потом разливает водку по рюмкам и кивает на меня:
— Будешь?
Не успеваю я отказаться – рот занят бутербродом с ветчиной – дядя Серёжа машет на него рукой, говоря, что мне еще рано и нечего приучать. Папа в ответ ворчит, что ничего не рано – у него в моем возрасте уже жена и ребенок были, но не настаивает.
Как ни странно, в детстве мне такие посиделки нравились. Потому что папа становился добрым, много смеялся и давал деньги на мороженое. Да и сейчас не особо раздражают.
Папа вдруг затихает, подпирает щеку кулаком и начинает бессмысленно пялиться на холодильник. Значит, близится окончание мерлезонского балета.
— А, пап, мне диван починить надо… — я изо всех сил стараюсь успеть до того, как «опустится занавес», но примерно на середине фразы теряю всякую надежду и окончание произношу уже чисто по инерции – отец уже сомкнул веки. Секунда – и раздастся его глубокого сопение.
Диван мой сломался сегодняшним утром – выдвигая его нижнюю часть, я так неудачно ее дернула, что панель сошла с колеи, бухнувшись на пол и едва не отдавив мне ноги. Тогда разбираться с ним не было ни времени, ни смысла, а вот теперь перспектива ночевать на ничем не закрепленных стыках, боясь лишний раз повернуться, меня не радовала. Я тяжело вздохнула.
— А давай я посмотрю, — после небольшой паузы реагирует дядя Серёжа. После того, как отец погрузился в пьяную дрему, он будто съежился, стараясь стать незаметным. Что, само собой, совершенно у него не получилось.
Я воспряла духом и, не долго думая, согласилась. И сразу понеслась в свою комнату, надеясь, что дядя Серёжа отравится следом.
Перед диваном, будто сломанном по хребтине, с дяди Серёжи вмиг слетает вся робость. Он оттесеняет меня ближе к окну, а сам, практически
одной левой, ставит слетевшую диванную махину «налопопа».
Я думала, что просто стянула ролики с колеи, но, оказывается, еще и отломала деревянные ограничители, которые не давали старой конструкции развалиться. Вот они — валяются в полости для одеяла. Я снова расстраиваюсь – видимо, сегодня все же придется спать, как на курином насесте. Да и в ближайшее время тоже…
Но дядя Серёжа вертит ставшие бесполезными деревяшки в кряжистых пальцах, рассматривает места их крепления.
— Где инструменты папкины? – поднимает он на меня голову, и я, чтобы не спугнуть, несусь уже к отцовскому шкафу.
Инструментов у него полно, я и половины не то что названий – предназначений не знаю. Тащу дяде Серёже первый попавшийся (и совсем не легкий) ящик.
Он ловко принимает его, перекидывает какие-то железяки, звенит отвертками и таки сам уходит проторенной мною дорогой, возвращаясь с дрелью. Её-то я знаю. Начинается починочный процесс, в котором я не имею ни малейшего соображения. Но выглядит интересно и не сложно. Как и все, что выполняется умелыми руками.
Дядя Серёжа просит меня подержать панель, пока он сверлит в ней отверстия. Я с готовностью подскакиваю и цепляюсь за тяжелый край. Параллельно смотрю, как напрягаются крепкие бицепсы на его руках.
Звук от дрели такой, что мог бы разбудить соседей, и я ожидаю, что в коридор выползет заспанный и недовольный папа. Но, видимо, его сон крепче, чем какая-то там дрель.
Вид у дяди Серёжи серьезный и сосредоточенный. Нижняя челюсть напрягается, брови чуть хмурятся. Но в лице все равно остается какая-то одухотворенность. Не как у выступающего на научном симпозиуме учёном, но ведь и дядя Серёжа – не учёный.