Пара минут, и упоры установлены рядом с прежними местами. Дядя Серёжа проверяет их на крепость, пытаясь расшатать. Вроде, не поддаются. Отгоняет меня подальше и еще ловчее, чем в начале ремонта, ставит панель в горизонтальное положение. Двигает ее в стороны, ища правильное положение и, наконец, с грохотом задвигает к спинке, придавая дивану полностью починенный и пригодный к жизни вид.
— Ух ты, спасибо! – я не могу сдержать ликования – с папой бы подобный процесс растянулся на пару часов с бесконечными перекурами и ругательствами на отечественную мебельную промышленность.
Дядя Серёжа, судя по виду тоже доволен. Он потирает руки и, кряхтя, советует мне:
— Пользуйся на здоровье – больше не ломай.
Я, вроде бы, собиралась ответить, обходя починенный диван, но уже в следующую секунду забываю, что именно. Потому что пространство резко ушло у меня из-под ног, неуклюже зашатало, и через короткий порыв времени я очухалась уже на полу, неловко сидя на собственной ноге.
А потом стало больно. Резко и сильно. Зажгло подвернутую лодыжку, тяжко потянуло бедро. И заныло в крестце. Так сильно, что я пару секунд просто сидела и не одупляла, как дальше жить.
Меня резко подхватили подмышки и пересадили нормально – боль в ноге сразу схлынула. А я смогла сообразить, что запнулась о натянутый провод дрели.
— Ты чего? Аккуратнее надо? Ну? Не зашиблась? – дядя Серёжа хлопочет совсем рядом – я чувствую исходящий от него слабый запах алкоголя. Лодыжка начинает наливаться тяжестью, боль расползается по всей правой ноге, но мне как-то стыдно это демонстрировать.
— Да не, все нормально, — неловко отвечаю я и пытаюсь поставить правую стопу на пол. Она рефлекторно дергается – внутри будто десяток иголок. Хочется, чтобы боль поскорее прошла.
Дядя Серёжа резко пропускает руку мне под колени и поднимает – так, будто я ничего и не вешу. Голыми бедрами я чувствую густые волосы на его предплечье. Второй рукой он сжимает меня где-то подмышкой, придерживая под спину. Разворачивает, как на качелях и сажает попой на вспружинившую поверхность дивана. В процессе крепкие пальцы скользят по гладкой ткани моей футболки и на секунду проходятся по груди. Той части, которая сбоку. Застывают и тут же отскакивают в сторону, будто их и не было. Но я ловлю фантомное прикосновение еще долго – даже когда дядя Серёжа скрывается в коридоре и чем-то гремит на кухне.
Оставшись в одиночестве, я наклоняюсь к стопе – боль в ноге уже притупилась и только тупо стучит, а вот лодыжку я почти не чувствую. Снимаю носок, ожидая увидеть под ним кровь-кишки-распидорасило, но вижу совершенно обычную ногу. Даже не изменившую своего цвета. Пробую вытянуть ее вперед, потянуть пальцы на себя, перебрать ими. Через боль, но стопа слушается. Уже легче.
Дядя Серёжа появляется в дверях так же неожиданно, как уходил. С большим пакетом замороженных пельменей в руках. Мне вдруг становится смешно, несмотря на неправильное вытягивающее ощущение в голеностопе. Дядя Серёжа будто теряется и едва заметно округляет плечи, словно хочет спрятать за ними бычью шею и голову. Я его смутила. Чего совсем не хотела.
— Знаешь, чего смешного? – говорю я, кивая на поврежденную конечность. – Целый день бегала на шпильках и даже не споткнулась. А дома в носках – навернулась.
Дядя Серёжа явно воспрял духом. Снова выпрямился, улыбнулся. Садясь рядом на диван, отшутился:
— Ничего, до свадьбы – заживет.
Он протянул мне кулек «Сибирской коллекции», но мне почему-то хочется сделать вид, что я его не замечаю. А еще закатить глаза и вздохнуть:
— Когда она будет-то, эта свадьба?..
Я откидываюсь спиной на подушку и скрещиваю руки на груди. Вернее, под грудью, отчего она собирается плотнее и начинает еще больше торчать вперед.
Дядя Серёжа косится на вырез футболки, и так торопливо отводит глаза, что не смотри я в этот момент прямо на него, могла бы ничего и не заметить. Не зная, куда, видимо, деть пакет, он укладывает его у себя на коленях. И я, не долго думая, туда же задираю голую ногу. Чтобы на поврежденную лодыжку все-таки произвело холодовое воздействие.
Дядя Серёжа смотрит на нее, будто никогда в жизни не видел женских ног. По крайней мере, у себя на коленях. Потом все же соображает приложить пельмени к растянутому месту. У него краснеют щеки, и голос становится тише – он почти бормочет себе под нос. Мне приходится наклониться ближе, чтобы его расслышать. А он, как на зло, замолкает.
— Дядь Серё-ёж, — понимая, что говорить он больше ничего не собирается, я тяну слова. – А ты чего не женатый?