После пятнадцати лет борьбы, которую я, простой немецкий солдат, вел лишь с помощью фанатичной силы воли, вчера вечером я наконец‑то добился победы, которая произвела неизгладимое впечатление не только на моих начальников, которые послали меня в Лилль, но и на высокомерных пигмеев, которые ожидали моей неудачи, не зная, с кем имеют дело. Сегодня им явно не до смеха, уж поверь мне!
Давай я расскажу тебе все по порядку.
Когда я вышел из кабинета бригадира Энгельгардта, этот толстый и отвратительный сержант наконец‑то добрался до своего поста. Смеясь мне в лицо, этот боров говорит:
— Держу пари, комендант послал тебя куда следует — да так тебе и надо.
— А вот и нет, — говорю я. — Вечерняя операция состоится. Под моим началом. А потом посмотрим, кто из нас посмеется.
Он уставился на меня с противным и явно глупым видом. Такие недочеловеки, хоть и считаются немцами, худшие враги Кайзеррейха, чем французы, может даже чем сами евреи. По ним видно, что даже германский народ не застрахован от наступления дегенерации. Но я этого не позволю! Не позволю! Этого не будет!
Можешь себе представить — у этого люмпен —сержанта хватило наглости спросить бригадира Энгельгардта — бригадира Энгельгардта, которого я закрыл от пуль своим телом во время войны! — говорю ли я правду. Ни стыда, ни совести!
Он вернулся из кабинета одновременно удрученным и ликующим.
— Ну хорошо, поиграем в твою глупую игру, — говорит он. — Поиграем, а затем тебе достанется на орехи. Мне потом не жалуйся — не поможет.
— Ты делай свое дело, — говорю я. — Больше мне от тебя ничего не надо. Делай свое дело.
— Да уж не беспокойся, — говорит он грубым тоном. Как будто бы он не дал мне никакого повода для беспокойства. Но я лишь кивнул. Я отдам ему и его людям необходимые распоряжения. Им придется повиноваться. Если они выполнят мои указания, все будет хорошо. Я не могу сделать все сам, как бы мне этого ни хотелось. Я раскрыл зловещий красный заговор, а они помогут мне его пресечь.
Когда настал вечер и пришло время действовать, я направился к мадам Лие. За мной следовали лилльские фельджандармы — я надеялся, что они не слишком привлекали к себе внимание. Этот вонючий сержант мог все испортить, просто дав себя заметить мерзким марксистским конспираторам. И надеялся, что этого не произойдет, но так могло получиться — уже хотя бы потому, что такого толстяка не заметить трудно.
Как архитектурное строение, церковь святых Петра и Павла ничего собой не представляет, а заведение мадам Лии — тем более. Вывеска в окне гласила, что здесь обитает Liseuse De Pensées, умеющая читать мысли — а реклама для немецких солдат, пожелающих воспользоваться ее услугами, включала также и слово «Wahrsagerin» — предсказательница будущего. Бредни! Глупости! Не говоря уже о шпионаже и измене!
Я постучал в дверь. Вопрос изнутри:
— Ты кто такой? Что тебе надо?
— Я пришел на лекцию, — ответил я.
— У тебя странное произношение, — сказал мужской голос из‑за двери. Снова подвел акцент, как это часто случается со мной во Франции.
— Я из Антверпена, — сказал я, как говорил до этого в клубах голубеводов.
И тут Фортуна, которая хранила меня на полях сражений, помогла мне снова. Если человеку суждено спасти любимый фатерланд, он обречен на успех. Я уже начал обьяснять, что узнал о лекции в «La Societé colombophile lilloise», но тут подошел один из знакомых мне голубеводов и сказал:
— Этот Коппенштейнер — парень что надо. В голубях разбирается как следует. А если ты думаешь, что боши не сидят на шее у фламандцев, то ты просто болван.
После этого дверь мне открыли. Я приподнял кепку и кивнул своему заступнику.
- — Merci beaucoup, — сказал я, решив отблагодарить его по заслугам чуть попозже, когда он будет под арестом. Но с этим можно было — следовало — подождать.
К моему разочарованию, никакой мадам Лии я так и не увидел. Впрочем, неважно. Потом поймаем и ее. Но не будем отвлекаться от моего рассказа. Ее гостиная, в которой, как я полагаю, она обычно плетет свою паутину лжи и обмана, довольно велика. Может быть, плата за грех — смерть, но плата за обман, судя по всему, весьма недурна. Для вечернего мероприятия гостиная была заполнена двадцатью, если не тридцатью, дешевыми складными стульями — без сомнения, произведенными на фабриках зловредных евреев, которые заботятся лишь о доходах, а вовсе не о качестве. Когда я вошел, половина стульев была уже занята.
А напротив, у стены, под тусклой репродукцией какой‑то оккультной картины, стоял Жак Дорио. Я узнал его немедленно по фотографиям, которые видел в фельджандармерии. Он — француз худжей расовой категории, коренастый и смуглый, с толстыми очками на остром носу. Волосы у него хрустящие, курчавые и черные, и напомажены ужасно вонючим брильянтином, который я почувствовал с другой стороны комнаты. Как видишь, я был прав. Я знал, что прав — а теперь я мог доказать свою правоту. Мне хотелось закричать от радости, но я знал, что должен молчать.