- Здравствуй!
Стянув кожаную перчатку, протянул руку. Спокойно, по-товарищески. Лариса вздрогнула.
- Ты ждал меня?
- Да…
В груди что-то болезненно сжалось. Нет, ничего. Ей просто почудилось. Сейчас она расскажет ему всё. И о своей любви, и о тайне управления временем. И эта новогодняя ночь поможет ей, ведь в Новый год возможно всё, даже самое-самое необыкновенное чудо. Чудо, когда-то подаренное ей её старым дядюшкой и его подругой-феей.
- Нам надо поговорить, - еле слышно промямлила она, растеряв былую бойкость. – Только не смейся надо мной, пожалуйста. Ладно, а?
Николай нахмурился, будто преодолевая препятствие.
- Мне тоже надо что-то сказать тебе.
Глаза сверкнули холодной непреклонностью. Внезапно отстранившись, он равнодушно взглянул на Ларису.
- Да…
Язык присох к нёбу. Чутьё подсказывало, что вместо объяснения в любви её ждёт весьма неприятная беседа.
- Прости, Лора, - процедил он, с трудом подбирая слова. – Позавчера у меня был серьёзный разговор. С мамой. Мы не должны больше встречаться.…
Швырнув в снег перчатки и сумку, Лариса бросилась прочь. Её больше не интересовал ни бал, ни институт, ни сам Колька. Оставалась лишь боль. Боль от его колючего ледяного взгляда, которая терзала её всю жизнь. До той самой минуты, когда в рождённым эликсиром пламени нашла свой конец Лариса Семёновна Венгерова. В тот день ей исполнилось семьдесят три…
А может… Странная мысль, мелькнув, отозвалась тихим шёпотом.
- Колька!
Сидевшая рядом тётка лет пятидесяти колюче взглянула на её точёную ногу, затянутую в золотистый чулок от ОMSA. Господи, как же она могла забыть?
- Садитесь, пожалуйста, - виновато произнесла Лариса, поднимаясь со скамьи.
- Спасибо.
Старик тяжело плюхнулся на освободившееся место и громко выдохнул. Ларисе вдруг стало стыдно. Заплутав в переплетениях эпох, она совсем забыла о том, что ей снова семнадцать. А ему по-прежнему за семьдесят, и очень тяжело стоять.
Вцепившись в поручень, она уставилась в стену, избегая сосредоточенного взгляда рассматривавшего её старика. В глазах полыхало пламя. Яркое, раскалённое до нестерпимости, оно обжигало каждую клеточку её тела, каждый её нерв. Тело плавилось, подобно металлу в мартене, а кровь останавливалась в жилах, вызывая боль. Эта боль пронзала насквозь, до самых костей, до сердца, и даже ещё глубже. Перед глазами плыла плена, а к горлу подступало мучительное удушье. Воздуха! Хотя бы один глоток, ещё немножко… Она чувствовала это каждый раз, когда заканчивалась очередная эпоха в её жизни. И каждый раз, вцепившись в колбу с жёлтым эликсиром, думала лишь об одном. Успеть выпить. Очередной раз успеть, чтобы завтра встретить рассвет.
Сидевшая рядом тётка встала и направилась к выходу. Лариса осторожно села и искоса взглянула на старика. Тот приветливо улыбнулся.
- Скажите, ваша фамилия не Васильцов?
Незнакомец кивнул.
- Как вы узнали?
- Вы учились в Политехе в шестьдесят четвёртом? На радиофизическом? Помните Ларису Венгерову?
По лицу старика пробежала тень.
- Это твоя бабушка?
Лариса кивнула. На глаза навернулись слёзы. Ей хотелось вскочить и выбежать из вагона прочь. А потом примчаться домой и разбить проклятые дядюшкины колбы. Ведь дядя исчез тогда. Просто исчез, не появившись ни завтра, ни через неделю, ни даже через год. Отчим сказал, что проклятый бродяга наверняка замёрз на улице. Мама же всё ждала и плакала украдкой. Стала часто болеть, а потом и отчим не вернулся из леса. Говорили, медведь заломал. Помаявшись несколько месяцев в одиночестве, мама отправилась следом. В тот год Лоре исполнилось пятнадцать. Есть было нечего, и она решила сдать трактирщику гостиную, кухню и спальню, оставив себе лишь каморку на чердаке. Тогда и отыскались спрятанные на чердаке дядюшкины эликсиры. И его записку, набросанную на обрывке бумаги.