- Спасибо тебе, дочка. Спасибо, что я смогу ещё раз увидеть…
Васильцов на мгновение остановился и прижал руку к груди. Стенокардия. Лариса хорошо знала эти симптомы. Если она хочет подарить ему ещё один шанс, надо спешить. Иначе можно опоздать, и тогда…
- Сердце заныло. Я так жалею, что тогда послушался мать. Но мне не хотелось её разочаровывать. Ведь я – сирота. Она вытащила меня с улицы. Меня, пятилетнего пацанёнка-карманника, который однажды залез к ней в сумочку.
- Так значит она…
- Да, не родная, - глухо отозвался Васильцов. - Но я любил её и не хотел причинять ей боль…
Часы пробили одиннадцать. За окном по-прежнему мела метель. Васильцов сидел за столом. Они пили чай, смотрели старые фото и говорили о любви, а в душе Ларисы, как раньше, тихо позвякивал рождественский колокольчик. Вот только по-прежнему страшно было сказать о главном. О том, что ей уже триста двадцать пять и что у них есть шанс снова быть вместе.
Решение пришло неожиданно. Сам Васильцов подсказал его, увидев в шкафу старую немецкую книгу. Это был сборник сказок – последнее, что осталось от дядюшки Николаса. Его книга с посвящением любимой племяннице, написанной размашисто-корявым почерком. Книга стояла на верхней полке, и именно за ней Лариса прятала своё главное сокровище – дядюшкин эликсир.
- Интересная книга, - промолвил он, рассматривая игравшего в снежки мальчика на обложке. - Можно взглянуть?
Лариса замялась. Вновь оказавшись в двух шагах от необходимости сделать выбор, она замерла в нерешительности. Взглянула на устроившегося в кресле Васильцова. На старую мебель, оставшуюся ещё со времён немецкой слободы. Странно, но его присутствие оживило всё – и закостенелые в своей древности вещи, и саму квартиру, дотоле казавшуюся ей пустой и холодной. А значит, у неё есть ещё один шанс обрести счастье, и она даст этот шанс - и ему, и самой себе. Решительно встав с места, Лариса шагнула вперёд и протянула руку к старинной книге. Выцветший мальчик с обложки улыбнулся грустной улыбкой. Достав книгу, она протянула её Васильцову.
- Что за колбы у вас там, на полке? – неожиданно спросил он. - У меня точно такие же. Мама рассказывала, что нашла их в подвале, где я ночевал до нашей с ней встречи. Она взяла их с собой. Сказала – на память, чтобы я не забыл, как когда-то воровал у прохожих мелочь. Чтобы никогда больше не стал на эту дорожку. С тех пор я храню их как память о маме и о моей прошлой жизни.
Лариса оцепенела. Если бы в тот миг перед ней вдруг оказался сам Шварцнеггер, она наверняка была бы удивлена намного меньше. Вглядываясь в черты сидевшего перед ней старика, она судорожно искала сходство… Но только с кем? С Нейлом Швелле из Немецкой слободы, с художником Питером Менгером из середины девятнадцатого или… Нет, этого просто не может быть! Дядюшка Николас! Это его взгляд. Наивно-детский, но только потускневший, затуманенный временем. Такой же был и у Васильцова, и лишь однажды в жизни она видела его иным. Вот только как он смог забыть обо всём, если сам когда-то научил её управлять временем?
- Подождите! – она положила книгу на стол и метнулась в спальню, где над кроватью висели её миниатюры. Она писала их сто пятьдесят лет назад, когда была влюблена в Менгера. На одной был дом её детства, на другой – дядюшка Николас в старом кафтане, длинном красном шарфе и с неизменной книгой в руках. Он должен вспомнить! Непременно должен, иначе просто не может быть. Сняв картины со стены, Лариса вернулась гостиную. Васильцов сосредоточенно перелистывал. Похоже, он понимал старонемецкий и холод забвения лишь слегка припорошил его память. Как в сказке про мальчика Кая и его подругу. А раз так, то он вспомнит. Обязательно вспомнит. Протянув ему картины, она всё ещё продолжала стоять рядом, слегка наклонившись над креслом.
- Взгляните!
Лицо Васильцова отразило недоумение и тревогу. Отодвинувшись от Ларисы, он повернулся к окну, сделав вид, что собирается добавить в чай ещё немного сахара. Узорчатая серебряная ложка чуть подрагивала в его руке.
- Что вы об этом думаете?
В мутных глазах Васильцова мелькнуло сомнение. Окинув рассеянным взглядом домик из красного кирпича с маленькими резными окнами, он неохотно процедил: