- По стилю середина девятнадцатого. Кто художник?
Мозг Ларисы упорно тормозил, никак не желая помогать ей в осуществлении задуманного, но решение было принято, да и дядюшку Николаса выручать надо было по любому. Поэтому, помолчав немного, она быстро выдохнула:
- Я художник.
Васильцов протянул руку к холсту. Внимательно осмотрел, наклоняя то вправо, то влево. Пощупал пальцами шероховатую поверхность холста, затем, вытянув руку как можно дальше от глаз, снова оценивающе взглянул на картину.
- Не может быть, - недоверчиво процедил он. – Не стоит меня разыгрывать, ведь я не так уж плохо разбираюсь в живописи. Если вы так талантливы, то можете перенять стиль, но вам не изменить ни качества холста, ни свойств красок. К тому же время оставляет свои следы. Всё стареет, и возраст легко определить на глаз.
Вместо обиды в душе Ларисы вдруг ярким огоньком вспыхнула радость. Идея! Внезапно рассмеявшись, девушка отскочила в середину комнаты и весело крутанулась на каблуках. Теперь она точно заставит Кольку-Николаса поверить в чудо. Точней, не в чудо, а в самую настоящую истину.
- Сколько мне лет, по-вашему?
Васильцов вздохнул. Лариса ощутила неприятный укол совести. Наверное, не стоило говорить о своей молодости тому, кто давно оставил её за порогом своего бытия. Но с другой стороны, это единственный путь заставить его вспомнить. Иначе он умрёт, а она никогда больше не услышит в душе звон рождественского колокольчика.
- Лет двадцать, не больше. Вы так молоды, - с горечью произнёс Васильцов. – Вашей бабушке было столько же, когда мы с ней расста…
Голос старика затих, оборвавшись на полуслове. Похоже, он вновь погрузился в воспоминания. Но теперь Ларису трудно было остановить, тем более что судьба подбросила ей ещё один подарок. Если Васильцов – это дядя Николас, и он владеет тайной эликсиров, то ей надо лишь вернуть ему память о прошлом. Довольно улыбнувшись, она уверенно заявила:
- В сентябре этого года мне исполнилось триста двадцать пять лет.
- Не шутите со мной, - Васильцов вдруг сгорбился. – Не стоит смеяться над стариком. Мне давно надо было уйти отсюда, но я не могу. Вот гляжу на вас и вижу её, свою Ларису. Вы так похожи, и вас даже зовут одинаково.
- Поверьте мне, - Лариса сняла с полки колбы с эликсирами и поднесла к лицу Васильцова. Красная жидкость вспыхнула рубиновым светом, будто откликнувшись на её мысли.
- Поверьте, - повторила она. - Лариса Венгерова – это я. Она не умерла, а просто исчезла. У меня та же душа, и я прекрасно помню своё прошлое. Наверное, эликсиры способны запускать какие-то биологические процессы.
- Погодите, - Васильцов нахмурился и принялся потирать лоб, будто пытаясь вспомнить что-то важное. – Вы утверждаете, что вам триста двадцать пять лет, и вы – та самая Лариса Венгерова. Но где доказательства? Какие либо ещё, кроме колб, в которых могут находиться обычные краски?
Будто в доказательство слов Ларисы раствор забурлил, словно вода в закипающем чайнике. Мелкие светлые пузыри жемчужинами поднимались со дна и, достигнув поверхности, лопались, издавая пряно-коричный запах. Девушка встряхнула колбу и поставила её на полку. Пузыри исчезли, сменившись вспыхнувшим на несколько секунд рубиновым сиянием.
- Я тоже любила вас, - медленно произнесла Лариса. В глазах её щипало, а взор застилала густая белая пелена. Отвернувшись, Лариса тщетно пытаясь остановить слёзы. Васильцов молчал, и лишь тяжёлое дыхание за её спиной выдавало его волнение. Сморгнув, Лариса постаралась незаметно вытереть рукавом мокрую дорожку на щеке.
- Знаете, я помню всё. Все наши встречи. И то, как мы гуляли по Невскому, и то, как сбежали в Летний сад с лекции по астрофизике, и… ещё, - Лариса запнулась, с трудом сдерживая перекрывший горло всхлип. – Ещё наш последний бал…
Обернувшись, она увидела Васильцова. Съёжившись в кресле, он обхватил руками голову, будто желая закрыться от обрушившихся на него непонятных событий. Он казался растерянным. Хрупким, словно истёршееся от времени стекло. Страх ледяным комком шевельнулся где-то глубоко внутри. А что, если этот человек умрёт, так и не дожив до возвращения в молодость? Это может произойти сегодня, завтра или послезавтра. В любой день, если только она не поможет ему вспомнить. Сейчас, немедленно. Лариса ласково погладила его по спине:
- А ещё раньше вас звали Николас Вейнбах, и вы писали детские сказки. Это ваша книга стоит у меня на полке. Вы были моим дядей – братом моего отца Роберта.
- Вы больны? – тихо проскрипел старик.
Лариса опустилась на колени у кресла, где сидел Васильцов и умоляюще взглянула старику в глаза.
- Помнишь эти стихи? Das ist die Zeit vor von den Lezten Rosen... Мне было пять, и ты называл меня воробушком. А ещё соседские дети дразнили тебя Klaus, Klaus, Nikolaus. Ты ходил в рваном кафтане, и тебе всё время было холодно. А ещё у тебя была фея… Её звали…
Васильцов сидел, уставившись в пустоту и сжав побелевшие пальцы. Синие губы мелко тряслись. Наконец, он опомнился.
- Что с вами, девушка? Вам плохо?
- Хочешь жить? Именно ты дал мне когда-то эти два эликсира. Красный сжигает прошлое, а жёлтый возрождает тело и делает его молодым. Двадцать лет я занималась биотехнологией и пыталась изучить их действие на мышах, но так и не узнала его. Наверное потому, что он – тайна. Тайна твоей феи…Её звали…
В глазах Васильцова мелькнуло странное выражение.
- Люсия, - хрипло произнёс он.
- Ты вспомнил? Точно, её звали Люсия. Ты говорил, она поёт тебе по ночам, сидя на облаке. А ещё купается в озере в лучах заката.
- Не понимаю, - пробормотал Васильцов. – Я ничего не помню. Не понимаю, о чём вы говорите. У меня просто вырвалось это слово. Люсия… Люсия… Что это значит? Погодите… Что-то странное вертится в моей голове. Мне надо в Петеркирхе… Мы можем туда поехать?
- Конечно, - Лариса схватила телефон и принялась набирать номер экспресс-такси. - Завтра Рождество, и ты вспомнишь всё. А потом мы проживём с тобой долгую и счастливую жизнь. Как в твоих сказках…
В полупустом храме тихо пели детские голоса. Лариса часто заходила сюда. Здесь жили её воспоминания – о детстве, прошедшем в маленьком городке близ Кёльна, о Немецкой слободе и ещё очень многом… И вот теперь эта встреча, и они оба здесь. Стоят рядом, не решаясь сесть на скамью. Молча слушают пение, и лишь рождественский колокольчик в её сердце вновь хрустально звенит в её сердце, возвещая о предстоящем чуде…
Покинув храм, они вышли на расцвеченный огнями Невский. Метель утихла, и на проспекте лежал снег. Белый, чистый, сверкающий переливчатыми искорками.
Васильцов остановился. Запрокинув голову, он взглянул на ночное небо, будто пытаясь прочесть своё прошлое в тусклом мерцании звёзд.
- Значит, ты Лора Вайнбах, дочь Марты Менде и Роберта Вайнбаха, а я – твой дядюшка Николас?
- Ты вспомнил? – радостно взвизгнула Лариса, с трудом сдерживаясь, чтобы не броситься к нему на шею. – Вспомнил!
Оторвав взор от чтения небесных криптограмм, Васильцов счастливо улыбнулся:
- Я никогда больше не отпущу тебя. Вот только стану чуть помоложе, а то не ровен час к юноше сбежишь от старика.
- Не сбегу. Но почему же ты всё –таки забыл?
- В моей памяти даже сейчас всё очень смутно, словно в тумане. Я помню ссору с женой. Кажется, она изменила мне. Помню, как сидел в баре, а потом решил навсегда уйти. Пришёл к себе и…
- Ты выпил слишком много красного эликсира?
- Да, а до этого эля и ещё чего-то покрепче.
- Не шути так больше, - рассмеялась Лариса. - Иначе в следующий раз родишься младенцем, и мы вновь потеряем друг друга.
Вместо ответа Васильцов обнял её, и они пошли по ночному городу, нашептавшему им новую сказку. Она чудилась им повсюду. В молчании старых домов, праздничном многоцветье иллюминации, в белизне свежевыпавшего снега. А звёзды в небе тихо пели о Рождестве…