Да не на дОлго.
Сызнова звон мечей послышался, сызнова брань грязная долетела, и опять, и опять. Пятерых повалил Белояр, прежде чем сам пал...
Страх сковал сердце Азовки, да он же и силы придал. Скинула она шкуры с плеч, спрятала мальцов в дальний угол, за кадку с капустою, закутала потеплее, а сама сорвала булаву с гвоздя, да наверх, на двор поспешила.
В одной рубахе Азовка на двор выскочила, без поневы, без тулупа, простоволосая, взглянула на снег и за душу схватилась - был снег весь от крови алым. И не понять никак, где своя кровь, а где вражия.
Тел искромсанных было шестеро, Белояр со спины убит киркою, а вражины огромные страшные, все как есть прямо в сердце заколоты. Великаны пришли... Знать за Святом. Но не даст мать в обиду дитятко! Особливо в варяжьем племени.
Подняла она очи черные, гневом лютым что звезды горящие, на ладони оружие взвесила, на другую ладонь перекинула.
- Узнаю руку сокола ясного, он продал свою жизнь задорого и моя не задаром достанется!
Замахнулась Азовка булавою, вихрем бросилась на ворога лютого, да ударом одним снесла голову, половину ее зубастую. Тут второй уж в ворота втиснулся, хорошо не большой, так, средненький, в аккурат как Азовка с сестрицею и хавронья в придачу, супостатная. Не чаял великан пришлый что от бабы можно такой прыти ожидать, рассмеялся ей в лицо, за что и поплатился. Двух ударов хватило булавою отцовой, пал второй великан в бою неравном, да еще один на двор ступил, того, второго, в плечах пошире, да росточком поменьше.
Увидал великан бабу с булавою, глянул на Беломира поверженного, понял так что он соплеменников его жизни лишил, меч вострый из ножен вынул, да отсек Беломиру мертвому голову!
Возопила Азовка не своим голосом, разъярённым вепрем на ворога кинулась, левой рукой булавою размахивая, в правую меч пудовый мужнин подхватила. Порубила великана аки свёклу, будет чем волкам лесным да собакам блудным лакомиться.
За тем и застал матушку Добрыня, всю от крови великаньей мокрую. Снег на плечи да голову ее падал, алыми ручьями наземь стекал, точно сама она последней крови лишалася.
- Матушка!
Крикнул малец, ложку крепче к груди прижимаюсь, а после уж голову отцову увидал.
- Батюшка!
Закололо в груди мальчонки, огнем ярым обожгло, забурлила в крови сила невиданная, загорелися очи светом невиданным, да вмиг погасли, едва только сердце материнское стрелою проткнуло...
Пала Азовка на тело мужнино, отыскала взглядом сыночка малого, да одно прошептать осилила:
- Отплати...
Не нашлось слез у Добрынюшки. Точно все что жило в нем умерло. Точно и слезы, и кровь враз высохли, сушь оставив да черствость каменную.
На ту пору во двор три великана ступили, больше прошлых да во много сильнеючи, двое с копьями, да с мечами вострыми, а один, середний, с луком да стрелами. Оглядел середний поле бранное, заглянул мальцу в очи черные, вынул из колчана стрелу тонкую да прицелился точнехонько.
И не дрогнул Добрыня, не застрашился, только ложку прижал теснеючи. А поперед него Святояр выскочил, заслонил грудью друга малого, брата молодшего.
- Не стреляй! Не смей! Не тронь Дянечку! Он не враг тебе! Он малец совсем...
- Отойди, собачий сын, да взгляни ему в глаза - коли жив останется мстить станет, выродок!
- Ежели собака меня и выродила, то от твоего семени, отец! Не тронь Дяньку!
Почернел рожею великан, да пустил стрелу в сына родного, в сына родного нелюбимого.
- Будет тебе землю топтать. Больно уж мягок сердцем и разумом, рабский отпрыск.
И теперь не дрогнул Добрыня, смело глядел в очи вражьи, смело встретил ворога у порога, а едва великан к мальцу наклонился, смело ложкой в око ударил, всю свою детскую силу в тот удар вложивши. И ворог лютый в ответ ударил, да от одного того удару Добрыня с сторону улетел да об стену и убился.
На дворе великаны костер развели, в аккурат на красном снеге. Всю скотину перебили, зажарили, под стенами лежанки пристроили из шкур звериных на лапы еловые уложенных, да на них спать и увалилися. Все, кроме одного, на страже стоящего.
Почитай восемь рож во живых осталися, а сколько-то их еще за стеной ожидают, в Гордарику пробраться жаждут? А коли стену подле утеса разберут, так и вовсе одним потоком хлынут, да селенье за селеньем в ночи повырезают, коли не остановит никто.