Так, значит… у Альмеры был доступ к его камере. Она вошла, когда он спал, и оставила поднос с завтраком. Он задумался: она, наверное, смотрела на него, спящего на жестком матрасе, и взор ее просветлел от увиденного. Ей не захотелось будить его. Единственное в жизни, на что он мог с уверенностью рассчитывать, была преданность Альмеры. Он стал перебирать пальцами серьгу. Бесспорно, раз у Альмеры были ключи от его темницы, он мог совершить побег. Но, жуя хрустящий хлеб и запивая его крепким кофе, он понял, как глупо это было бы с его стороны. Побег от чего? Он был невиновен в смерти Мэри; его освобождение было делом каких-нибудь часов. У него же есть друзья в Тринидаде, которые уже пытаются доказать его невиновность. Джихью и Элфинстон к тому времени уже были проинформированы о его проблеме и прилагали все усилия к его освобождению. Был ещеТим. И леди Мэри! А она — друг? Это было неясно, но если б не она, он по-прежнему сидел бы в этой дьявольской клетке, как пойманное живьем дикое животное. Леди Мэри должна быть его другом, несмотря ни на что. И скудные удобства его камеры, и завтрак, и оставленное Альмерой украшение — все свидетельствовало о ее влиянии на вздорного сэра Бэзила.
По-волчьи расправившись с едой, он почувствовал себя лучше. Он снял с себя штаны и рубашку и начал мыться водой из ведра и небольшим кусочком мыла, которое нашел, потом расчесал свои мокрые кудри деревянным гребнем и, так как больше ничего не оставалось делать, стал ходить взад и вперед по камере, отсчитывая десять шагов в одном направлении и шесть в другом, пока наконец не насчитал несколько сотен. Устав от этого, несмотря на потребность в разминке после вчерашнего ползания и сидения в клетке, он подошел к двери камеры, положил локти на горизонтальные прутья и приподнялся, держась руками за вертикальные. Расстояние между прутьями было слишком мало, чтобы он мог просунуть голову, но тем не менее он увидел длинный, мрачный, выложенный камнем коридор с решетчатыми дверями, как и у него, в конце которого была открыта дверь, ведущая на свет. Никакого движения или звуков в коридоре не было: Рори был единственным заключенным. Жаль, ведь даже дыхание другого человека было бы приятным. Гробовая тишина камеры угнетала его. Чем бы ему заняться? Он повалялся на кровати, прежде чем встать; съел завтрак, умылся и причесался; ходил взад-вперед по камере и пытался высунуться, как пантера; больше делать было нечего, и его охватила скука.
Рори никогда не оставался один и не любил одиночества; он всегда получал удовольствие от общения с другими. Можно сказать, что близость другого, мужчины или женщины, была ему необходима. Сейчас он остался один наедине со своими мыслями, которыми не с кем было поделиться. Черт! Он этого не вынесет. Ему необходимо было с кем-то поговорить или хотя бы знать, что рядом кто-то есть. Он сделал стремительный круг по камере, затем повалился на кровать, подпер щеки кулаками и уставился в пространство, стараясь справиться с беспокойством в мышцах, требовавших активности. Он с удовольствием бы опять заснул, но сон бежал его глаз. Черт! Что-то должно произойти. Ему надо выбраться из этого места, стены давили на него. Дикий вопль подсознательного протеста родился у него в груди, но он подавил его. Это уж совсем было бы глупо. Если он хотел сделать свое пребывание невыносимым, он вновь, мог оказаться в клетке на площади. Какой бы одинокой ни казалась ему его камера, в ней было гораздо лучше, чем на растерзании у толпы, на виду у любопытных глаз и во власти враждебных рук, швырявших в него отбросами. Он попытался смириться со своим положением, но каждая минута заточения была похожа на час.
Прошло не менее нескольких часов, прежде чем он услышал желанные звуки — шаги по лестнице в конце коридора. Одним рывком он вскочил с кровати и уже вытягивал, как только мог дальше, шею, чтобы лучше разглядеть лестницу. Это была не Альмера. Атласные шлепанцы на высоких каблуках с пряжками, усыпанными бриллиантами, и кромка тафтяного одеяния, покрывавшего пену белых нижних юбок, никогда не принадлежали Альмере. Он подождал, пока ноги спустятся по ступеням, и увидел пышную, расширяющуюся книзу юбку, за которой последовала тонкая талия, затем полные груди, едва скрываемые корсажем, и молочная белизна рук. Наконец, розовая бледность лица и золотая копна кудряшек не оставляли никакого сомнения. Рори гадал, каким может быть результат этой встречи.