— Бастинадо?
— Проклятый, чертов, вздорный, старый изверг собственной персоной! Старик! Капитан! Так его называют на баке, потому что он самый кровожадный капитан невольничьего флота. Ох и любит пороть. Отбивную из человека может сделать. Любит смотреть, как опускается плеть, и слушать, как кричит бедняга. Все голову ломают, кто же будет первым в это плавание. Уж больше недели плывем, а ни одной «кошки» не всыпал, но уже скоро, погоди и увидишь.
Иногда он дает поиграть с «кошкой» Большому Жалу, а иной раз и сам сечет, но именно в открытом море он входит в самый раж. Выберет себе негритоса и давай его сечь каждый день, а сам стоит рядом и смотрит, и слюни текут через губу, и бриджи раздуваются во все стороны. Матросы говорят, что он сечет свою бедную черномазую сучку каждую ночь, и мы надеемся, что так оно и есть, потому что это удерживает его от того, чтобы сдирать мясо с наших спин.
— Я слышал крики в его каюте. — Рори начинал понимать не которые звуки, которые не мог объяснить.
— Есть такие, кто получает удовольствие от того, что истязает других. Старик Бастинадо один из них. Так пусть получит свою порцию от черномазой шлюхи, если хочет. Он привел ее на корабль в Фернандо По во время последнего плавания. Купил ее у прыщавого негритоса, который продал ее ему первому, говоря, что она его родная сестра. Старик ни разу не отпустил ее с корабля ни в Гаване, ни в Порт-о-Пренсе, ни в Бриджтауне, нигде. Тсс! Постарайся сойти на берег на Мадейре. Мне пора.
Тим глянул через плечо на приближающуюся тень и исчез. Рори повернулся, увидел, что это Мэттьюз, первый помощник капитана, и пожелал ему доброго вечера, прежде чем вернуться в каюту и провести еще одну ночь, обхватив колени или вцепившись в тонкий матрас. Когда же он спал, Карма бежала за ним, преследуя его с кнутом в руке, и когда в конце концов он уступал, трепеща у нее в руках, она превращалась в Тима, плоть которого, вместо того чтобы быть твердой и мускулистой, была мягкой и гладкой. Он просыпался в поту и тяжело дышал. Потом засыпал как следует.
Когда они прибыли в Фуншал, как Рори и предполагал, на берег его не пустили, но он мог пройтись вдоль причала. Казалось невероятным, что произошла такая смена климата: после холодных туманов и заморозков в Ливерпуле удивляли этот благоуханный воздух, распустившиеся цветы, улицы, покрытые фиолетовыми лепестками джакарандовых деревьев, и холмы, малахитовые и аметистовые, поднимающиеся прямо из моря. Трудно было поверить, что всего за несколько недель до этого в Шотландии он замерзал как собака.
Он искал глазами женщин, но те немногие, которых он видел во время своей короткой прогулки, ничего из себя не представляли, так как были закутаны в черное с головы до ног на манер «капот-э-капелла», что делало их такими же привлекательными, как и прошлогоднее сено, которое ветер гнал по улице. Лица их были закрыты, и можно было только догадываться по массивным черным драпировкам, были ли они молоды или стары, худы или толсты. О том, что рядом с портом были публичные дома, он слышал из разговоров матросов, но если их обитательницы были похожи на девок из «Кровавой вражды» в Ливерпуле, вряд ли он многое терял. Он бы с удовольствием прогулялся с Тимом. Хорошо было бы поговорить с кем-нибудь и еще раз почувствовать твердь земную под башмаками, но ему надо было возвращаться на судно проверять бурдюки и бочки с вином.
Когда последний ворчливый портовый грузчик доставил последнюю бочку на палубу и последний матрос лениво спустил ее в трюм, работа Рори закончилась, но даже теперь он не мог сойти на берег. Большинство моряков покинуло судно, и Рори остался единственным офицером на борту. Обязанностей у него было мало, практически ему нечего было делать, кроме как стоять на палубе, облокотившись о перила, и глазеть на торговцев корзинами и украшениями, которые, почуяв, что корабль опустел, уже собирали свои пожитки и отправлялись восвояси. Когда они разошлись, он поднял глаза к дымчато-пурпурным вершинам гор и стал смотреть, как зажигались мерцающие звездочки свечей в горных домишках.
Картина эта напомнила ему, что он не зажег кормовой фонарь, и он стал подниматься по ступеням на шканцы. Его трутница осветила все вокруг на мгновение, и он заметил движение, которое тотчас же поглотила тьма. Он зажег сальную свечу в фонаре, опустил стекло и сделал шаг назад из круга света. Ожидая, пока его глаза привыкнут к темноте, он опять почувствовал движение — около бизань-мачты.