Тихий приказ Галиа заставил обоих охранников появиться в хижине, и пальцы Рори нащупали твердую мужскую плоть. Что происходило потом, он так и не смог впоследствии как следует вспомнить. Это была какая-то дикая фантасмагория. Он помнил, что вопреки своей воле ответил на тепло губ, и движение рук, и мягкость женского тела, и твердость мужской плоти. Раз за разом он источал из себя соки любви, но продолжал оставаться неудовлетворенным. Вновь и вновь он испытывал муки неописуемого экстаза, проникая во влажную теплоту мест, в которые никогда бы не рискнул проникнуть ранее. Он превратился в агрессора и мгновенно вскакивал на любое тело, которое оказывалось под ним, принимая такие позы, о которых никогда не смел и помыслить.
Позже, когда первые серые блики рассвета проникли через дверь хижины, Галиа со слугами ушли, и Рори протянул руку через узкий проход между кроватями, чтобы дотронуться до Бабы и убедиться, что тот все еще был там. После этого он заснул, но сны рождали новые фантазии. Он был уже не Рори Махаундом из замка Сакс в Шотландии, а каким-то африканским властелином с фригийским гаремом. Он попрал запреты своей собственной цивилизации и вступил в причудливые связи, за которые всего несколько часов назад он осудил бы других людей. Он испытал все проявления эротизма, о существовании которых никогда раньше и не подозревал, пока наконец не забылся дремой без сновидений, которая успокоила страсть и позволила восстановить силы.
Когда он проснулся, хижина была наполнена солнечным светом, а Баба уже встал и оделся. Кроме них, в хижине никого не было, и при ясном свете дня Рори подумал, а не приснились ли ему события прошедшей ночи. Он заставил себя подняться, но снова опустился на подушки. Во рту так пересохло, что трудно было говорить.
— Скажи, Баба, я действительно?..
— Наступил день, брат мой, и унес все воспоминания о ночи, — улыбнулся Баба.
— Вряд ли я останусь в живых после еще одной такой ночки, — оперся на локоть Рори. — Но тебе, по-моему, и сказать-то о ней нечего.
— Брат мой, мы, африканцы, отличаемся от вас. Ты сказал, что вряд ли останешься в живых после еще одной такой ночки с Шацубой, хотя останешься. Здесь в Африке мы не ограничиваем себя в удовольствиях. Мы знаем — многие вещи могут доставлять нам наслаждение, и всеми ими мы пользуемся. Разве станет человек ограничивать себя диетой из маиса, когда наша земля богата антилопами и буйволами? Точно так же, почему человек должен искать удовольствие только в одном? Тебе еще предстоит многому научиться, брат мой.
— Но это было совсем не то, Баба. Я делал то, о чем и помыслить не мог, и думать не думал, что смогу это сделать. Сегодня утром мне стыдно за себя, я кажусь себе грязным и ужасно порочным.
— У нас Ислам не осуждает человека за подобные вещи. И потом, у тебя все-таки был один приятный сюрприз. Твой малышка-король оказался не таким уж и королем на поверку.
— И все же я не зачал королевского принца.
— Ну и что ж, что не зачал? Ты же получил удовлетворение, не так ли?
— Получил. Никогда до этого, даже с Шацубой я не чувствовал себя таким мощным.
— Ты забыл про листья эйфорбия, которыми натирали тебя слуги.
— Этого я никогда не забуду. Они жгли, как огонь преисподней.
— И сделали тебя сильным, как шайтан. Эйфорбий и вино, в которое добавили сок мака.
Рори изо всех сил старался перекинуть ноги через край кровати. Он взглянул на Бабу и рассмеялся.
— Это растение — этот эйфорбий — растет в Сааксе?
— В изобилии, брат мой.
— Тогда нам не придется брать с собой семена и ждать, пока он вырастет.
— Ты уже становишься настоящим африканцем.
— С твоей помощью станешь. Даже раньше, чем ты думаешь.
Глава XVII
Тим просил Рори не приходить к нему попрощаться перед отъездом, но ведь он оставался единственным связующим звеном с прежней жизнью Рори, и ему необходимо было повидаться с Тимом, чтобы можно было со спокойной совестью отправиться дальше в неизвестное. Когда он подошел к хижине Тима, то был рад узнать, что Тим вышел из своего наркотического ступора и выглядел гораздо лучше. Лоб у него был прохладным и влажным. Лихорадка прошла, и Тим сообщил Рори, что почти вся боль в ноге утихла. Она по-прежнему саднила, но эта боль была вполне терпимой. Бедного Тима всего трясло при одной мысли о том, что находилось внутри кокона на его ноге. Он выдавил из себя улыбку при появлении Рори и подождал, пока один из двоих его слуг принес табурет и поставил его около кровати.