Хельштром был не просто зол… Он был опасен. И Шошанна, в которой всё ещё сохранились остатки инстинкта самосохранения, наконец осознала, что такого, как Дитер Хельштром, дразнить не стоит. А потому, когда немец, плотно прижавшись к ней своим телом, принялся резкими и рваными движениями срывать с неё халат, она не стала противиться. Хотя всё внутри неё буквально кипело от злости, ненависти, отвращения и осознания собственного бессилия.
Дитер не церемонился с Шошанной, разгневанный её «дикарскими» повадками. Оскорблённая гордость, сплетясь с иступлённой похотью и свирепым гневом, вынуждали его проявлять грубость и резкость. Не особо заботясь о желаниях и ощущениях девушки, Хельштром небрежно сорвал с неё халат и бюстгальтер, оставив её практически полностью обнажённой.
Шошанна по-прежнему была повёрнута к нему спиной, однако Хельштрома сей факт, казалось, нисколько не смущал. Наоборот, придавал происходящему оттенки извращённой и дикой игры, в которой руководит и властвует первобытный инстинкт. Хельштром целовал Дрейфус так, как никто и никогда не целовал. Даже Марсель, с которым она делила постель не один раз…
Губы немца, на которых всё ещё остались кровавые разводы, настойчиво скользили по её шее, а язык оставлял влажный и горячий след на коже… Хельштром играл с Шошанной, оттягивая момент неизбежного, вынуждая думать, что он сменил гнев на милость. Однако, стоило только ей потерять бдительность хотя бы на доли секунды, как эсэсовец впивался ей в шею болезненным и долгим поцелуем, принимаясь покусывать и посасывать чувствительную и нежную кожу.
От столь контрастных ласк, одновременно грубых и страстных, Шошанна буквально разрывалась на части, одна из которых требовала продолжения этой извращённой любовной игры, другая же приказывала бороться до победного конца и не отдаваться проклятому фашисту. Но как бы ни был настойчив голос рассудка, подпитываемый испепеляющей ненавистью ко всем, носящим форму СС, девушка с каждой секундой всё более и более поддавалась влиянию Хельштрома. Вот только манили и привлекали её отнюдь не нежность и сладость прикосновений — их попросту не было — но грубость и резкость, что скользили на тонкой грани с болью…
Шошанна никогда прежде не замечала в себе мазохистских наклонностей, уверенная в том, что в её жизни и так было слишком много болезненных и неприятных ощущений, чтобы искать их в сексе. Однако в этот момент, стоя на коленях на старом диване вплотную к своему насильнику, чувствуя обнажённой кожей его сбивчивое дыхание и грубые и настойчивые прикосновения, девушка с горечью и презрением к самой себе осознавала, что в глубине души наслаждается происходящим.
Привыкшая жить в постоянном страхе, окружённая со всех сторон врагами, преисполненная болезненными воспоминаниями о жестоко убитой семье, Шошанна забыла, что значит быть нормальной… Боль, ненависть и жажда мести сплелись в ней так туго, что грань между ними стала едва различима. Чувства и эмоции исказились, приняли превратную форму: то, что раньше прельщало и манило, стало вызывать отторжение одним своим видом, а то, что было ненавистно, теперь привлекало своей недоступностью и неправильностью.
И если раньше юная Шошанна Дрейфус бежала в объятия матери, желая получить порцию тепла и нежности, то теперь, в этот самый момент, она стояла обнажённой перед фашистом, дрожа от каждого грубого поцелуя-укуса и болезненного прикосновения.
Осознав, что девчонка прекратила бесполезное и наивное сопротивление, Хельштром, хищно и напряжённо осклабившись, провёл ладонями по её рукам вверх, к плечам и ключицам. Резко дёрнув Шошанну на себя, он вынудил её откинуть голову на его плечо, упершись щекой в острый подбородок.
— Я всегда получаю то, что захочу… И ты не станешь исключением, — тихо и горячо произнёс Хельштром на ухо Дрейфус и, заметив отголоски презрения и злости на её лице, накрыл ладонями маленькие холмики груди, болезненно и грубо сдавив между пальцами напряжённые вершины, услышав несдержанный и резкий вздох в ответ на свои действия.
Самодовольно хмыкнув, Хельштром продолжил свою «забаву», однако теперь его прикосновения стали грубее, резче, ощутимее. Казалось, он желал подобным образом наказать Шошанну за её безрассудную глупость и неподчинение. Хельштром настойчиво терзал пальцами пики сосков, царапая ногтями чувствительные ареолы. Прикусывая и посасывая кожу на шее и плечах Шошанны, он в то же мгновение проводил по покрасневшему участку влажным языком, вызывая дрожь в её теле.
Однако прикосновения, которые должны были причинять дискомфорт, вызывали лишь неправильное и необъяснимое наслаждение, которое, пронизывая каждую клеточку тела Шошанны, разогревало в ней похоть — откровенную и низменную.
Она уже и сама плохо понимала, что с ней творится… Но разум упорно отказывался работать, а неудовлетворённое желание требовало немедленного выхода, вызывая болезненно-сладкие спазмы в лоне. И Шошанна, сама того не понимая, подавалась бёдрами назад, навстречу едва ощутимым движениям немца.
От осознания собственного положения — унизительного, недостойного и позорного — Шошанне становилось тошно. Но низменные потребности, подогреваемые близостью штурмбаннфюрера и его бесстыдными «ласками», брали верх над убеждениями и принципами, вынуждая уподобляться дешёвой проститутке, готовой отдаться первому встречному при виде купюр.
Дитер брал её грубо и жёстко, буквально вколачивая в спинку дивана, заставляя судорожно хватать ртом воздух, шипя и вздыхая от болезненных и глубоких толчков. Однако то была желанная боль — боль, предвещающая острое, но искажённое и порочное наслаждение. Физическая боль, столь необходимая той, что несколько лет держала и копила в себе душевные страдания и тяжёлые воспоминания.
Сжав одной рукой плечо девушки, а другой — её бедро, Хельштром совершал резкие и грубые толчки, тяжело дыша и прикрывая глаза при каждом глубоком проникновении. Когда же Шошанна, неловко вывернув руку, вцепилась пальцами в его тёмные волосы, с силой дёрнув их от нетерпения, Дитер и вовсе не смог сдержать низкого и глухого стона. Боль прошибла его на какую-то пару секунд, но этого было достаточно, чтобы обострить мазохистское удовольствие.
Не прекращая ритмичных фрикций, Дитер сильнее раздвинул ноги Шошанны, вынудив её прижаться грудью к спинке дивана, и, окинув затуманенным и тяжёлым взглядом обнажённое тело девушки, провёл ладонью от плоского живота к самой шее, несильно, но ощутимо сжав её. От подобного движения Дрейфус судорожно и часто задышала, однако отстраняться или противиться не стала: уже ничего не казалось ей ненормальным или недопустимым.
Нехватка кислорода, однако, лишь сильнее разожгла возбуждение. А резкие и жёсткие толчки доводили Шошанну до исступления, стирая тонкую грань между насилием и обоюдным желанием. Грубость и боль должны были испугать её, вызвать отторжение, страх, ненависть к насильнику… Однако происходящее безумие нельзя было объяснить с помощью логики — девушка, ставшая жертвой обстоятельств и жестокости нацистов, столкнулась с мужчиной, привыкшим быть палачом для таких, как она.
Он и сейчас наказывал её. Вот только казнь эта была куда более изощрённая, неправильная и постыдная. Казнь, от которой получали наслаждение и жертва, и палач. Злая и жестокая превратность судьбы…
Хватка на шее стала сильнее, и перед глазами начали плыть круги. Шошанна дышала негромко, но часто и прерывисто. Слабые стоны срывались с её губ, пока она подавалась навстречу толчкам Хельштрома, сильнее сжимая ладонью его волосы, причиняя хоть и не сильную, но всё же боль. Боль, которая вынуждала его шипеть сквозь стиснутые зубы, ускоряя движения.