Когда же наслаждение достигло своего пика, Шошанна, прогнувшись в спине, протяжно и выразительно застонала, в ту же секунду испытав приступ кашля. Хельштром же, распахнув рот в немом крике, излился в неё, прижавшись покрывшимся испариной лбом меж её лопаток. Ладонь его наконец соскользнула с шеи девушки, и та смогла сделать глубокий вдох.
— Говорил же… Я всегда получаю то, что захочу, — тяжело дыша, прошептал Хельштром, медленно, словно нехотя, отстраняясь от Шошанны и поднимаясь с дивана.
Шошанна в ответ не произнесла ни слова, лишь нахмурилась, сжав губы в тонкую линию: признавать победу немца она бы ни за что не стала. Поднявшись на ноги, что теперь казались ей ватными, Дрейфус, не обращая ни малейшего внимания на собственную наготу, прошла к столику, на котором лежала почти пустая пачка сигарет, и, достав одну, закурила. Табачный дым в ту же секунду змейкой заструился в воздухе, и Шошанна, не желая, чтобы квартира провоняла им, медленно подошла к приоткрытому окну.
Хельштром же, заправив рубашку в штаны и надев на себя китель, принялся молча поправлять растрепавшиеся волосы, то и дело бросая косые взгляды в сторону обнажённой фигуры Шошанны, словно порываясь что-то сказать. Впрочем, ей было плевать: штурмбаннфюрер получил, что хотел, и теперь мог со спокойной совестью убираться.
— До скорой встречи, Эммануэль, — уже у двери спокойно, даже бесцветно произнёс Хельштром, вызвав своими словами приглушённый и горький смешок Шошанны.
Впрочем, тон, которым произнёс эти слова Хельштром, немало удивил Шошанну: никакой издёвки или иронии, никакого злорадства или самодовольства… Неужто он не гордится собой? Неужто не радуется ещё одной маленькой победе?
— Само собой… — сделав затяжку, отстранённо ответила Шошанна, не отрывая взгляда от окна, не желая даже смотреть в сторону немца.
Шошанна предполагала, что за прощанием майора последует ещё что-то: слова или же действия — не имеет значения. Однако, к её превеликому удивлению, Хельштром не произнёс больше ни слова, почти бесшумно, подобно тени, покинув квартиру, оставив девушку стоять возле окна и смотреть сквозь слёзную пелену на то, как он садится в хорошо знакомую ей машину.
Лучше бы он пустил пулю ей в лоб ещё тогда, в день их встречи в кафе. Так было бы проще… По крайней мере, тогда Шошанне не пришлось бы с презрением и ненавистью к самой себе вспоминать то, что произошло между ними и то, как она реагировала на грубые и болезненные действия немца. Тогда ей не пришлось бы стыдиться удовольствия, испытанного во время этого чистой воды безумия. Да, так было бы проще…
========== Глава 3. Два дня до долгожданной мести, или Всё становится только сложнее ==========
Шошанна провела несколько часов в закрытой и тёмной каморке, подготавливаясь к долгожданному дню мести, — так называемому дню «Х». Лаконичное и не претенциозное название, которое, однако, вызывало приятную сладость на кончике языка, стоило только произнести его вслух. Впрочем, само слово «месть» казалось Дрейфус таким желанным, таким манящим, таким сладким… Оно приятно грело ожесточившееся и наполнившееся льдом сердце, задевая самые чувствительные струны души, вынуждая вновь и вновь проговаривать его про себя, смакуя каждый звук и наслаждаясь им. Только осознание скорого возмездия придавало Шошанне сил, позволяя работать без передышки, продумывая каждый момент назначенного вечера.
Всё время, что Шошанна занималась подготовкой, Марсель, подобно преданному псу, следовал за ней, выполняя каждое её поручение с присущими ему прилежанием и рвением. Не особенно отдавая себе отчёт и даже не задумываясь о последствиях, он тем не менее делал всё возможное, помогая Шошанне в осуществлении её кровавой и воистину прекрасной в своей жестокости мести. Попроси Дрейфус сжечь весь Берлин дотла, Марсель, наверное, сделал бы это без раздумий, словно безумец, окрылённый навязчивой, укоренившейся в нём идеей.
Шошанна ценила в Марселе его преданность и какое-то странное — чуть ли не рабское — послушание. Конечно, он мог спорить, мог препираться, но в конечном итоге всегда делал так, как того хотела она. Это бесспорно льстило Шошанне, но демонстрировать перед ним свои эмоции она не хотела… Да и разучилась за последние годы. Все чувства и эмоции Дрейфус привыкла держать в себе, за семью замками, не желая, чтобы хоть кто-нибудь посмел воспользоваться её слабостями и превратить те в смертоносное оружие против неё. Даже злость и ненависть она старалась прятать, понимая, что, демонстрируя их, доказывает собственную беспомощность и уязвимость.
И только с одним человеком Шошанна вела себя неосторожно, опрометчиво и порой совершенно безрассудно, не стесняясь в выражениях и не сдерживая презрения и ненависти…
Впрочем, честности ради, Шошанна была способна не только на злость и ненависть. Несмотря на то, что судьба обошлась с ней слишком жестоко, не скупясь на горести и лишения, она не до конца утратила светлые чувства. Только держала их глубоко в себе, подобно секретной информации. И хотя Шошанна ценила и по-своему любила Марселя, ответить взаимностью на его пылкие и преданные чувства она не могла. Он и так слишком много сделал для неё. Теперь же был готов умереть во имя идеи — её идеи. Идеи расправы над фашистской элитой, столь легко подписывающей своей костлявой рукой смертные приговоры безвинным людям. Расправы над жестоким и бесчеловечным зверьём, ставящим себя выше всех.
Ради этой идеи следовало пожертвовать всем. Ради кровавой и беспощадной мести, задуманной Шошанной, стоило отдать жизнь.
И лишь когда Шошанна завершила запланированную на этот день работу, она позволила себе наконец отдохнуть. Выйдя в холл кинотеатра, девушка устало оперлась на холодную стену и прикрыла глаза, закурив сигарету. Делая глубокие затяжки и медленно выдыхая клубы табачного дыма, Шошанна равнодушно — даже несколько отрешённо — смотрела на киноафиши. Мысленно она была далеко отсюда… Она в ярких красках представляла день, когда это здание превратится в настоящую ловушку для фашистов. Кинотеатр будет полыхать и утопать в языках пламени, пока собравшиеся в нём звери будут истошно кричать и сходить с ума, пытаясь избежать мучительной смерти. Картина, достойная быть запечатлённой лучшим из художников…
Шошанна натянуто улыбнулась своим мыслям: только они приносили ей радость в последние несколько дней, только они приятно грели сердце, вселяя веру, даруя силы идти до конца.
— Ты как? Всё хорошо? — подойдя к Шошанне, с искренней заинтересованностью спросил Марсель, с некоторой подозрительностью, даже недоверием, посматривая на неё исподлобья. Девушка в ответ лишь неопределённо пожала плечами, сделав новую затяжку.
— Будет хорошо, если нам удастся осуществить задуманное, — стряхнув пепел на пол, серьёзно произнесла Шошанна, избегая взгляда Марселя, словно не желая, чтобы он догадался о чём-то…
— Думаю, тогда уже это будет не важно, — горько усмехнувшись, проговорил Марсель, с удивлением отметив, что Шошанна даже бровью не повела, услышав его слова.
— Забавно… — вперив изучающий взгляд в Дрейфус, задумчиво протянул Марсель, пытаясь разгадать, что же всё-таки творилось на душе у этой девушки.
Он знал её несколько лет и вместе с тем не знал вовсе. Шошанна всегда держала его на расстоянии, не позволяя приближаться. Он помнил, как она отдалась ему, — с таким рвением, желанием, не задумавшись даже на несколько секунд, словно свою невинность она ни во что не ставила. Но открыть ему сердце Шошанна не желала, как бы он ни просил и как бы ни пытался доказать свою преданность ей. И это огорчало Марселя, ранило его, но ничего сделать он не мог. Давить на Шошанну было не просто бесполезно — это было неправильно.