От резких и грубых толчков Шошанна невольно ударялась головой о поверхность двери, шипя, подобно змее, и извиваясь от довольно-таки болезненных ощущений. Желая отплатить штурмбаннфюреру той же монетой, она впивалась пальцами одной руки в его волосы, с силой оттягивая их и резко дёргая на себя, а другой царапала мужскую шею, с наслаждением слушая, как Хельштром, поверхностно и часто дыша, ругается сквозь стиснутые зубы. Однако остановить её даже не пытается.
Он не целовал её, почти не прикасался к ней, даже не смотрел на неё. Шошанна вслушивалась в его рваное дыхание, сдерживаемые стоны, непристойные влажные шлепки, частые удары о поверхность двери и думала лишь о том, что предпочла бы заниматься этим на кровати… Ни злости, ни ненависти, ни желания вонзить нож в глотку Хельштрома в этот момент в ней не было.
Кончив, Хельштром удивительно аккуратно поставил Шошанну на ноги, опустив задёрнувшуюся чуть ли не до самой груди юбку. Приведя себя в порядок, он посмотрел наконец ей в лицо, заметив лишь нечитаемый взгляд, устремлённый прямо на него. Шошанна не дерзила, не пыталась сострить, не усыпала его отборнейшими ругательствами и проклятиями — она молчала. И это молчание обескураживало Хельштрома больше всего: он был готов к любым выпадам и высказываниям (даже самым грубым), но не к молчанию. Оно обезоруживало, угнетало, воскрешало чувства и эмоции, о которых, как ему казалось, он уже успел забыть, вынуждало ощущать себя сбитым с толку, слабым.
Уже покидая маленькую квартирку, Хельштром остановился на пороге и, пробежав по хрупкой фигуре еврейки задумчивым взглядом, склонился к её лицу, почти целомудренно коснувшись её губ своими. Он хотел, чтобы это был просто прощальный поцелуй — как залог скорой встречи — но Шошанна поразила его вновь… Не дав ему отстраниться, она углубила поцелуй и, сомкнув ладонь на шее Дитера, болезненно прикусила его нижнюю губу, в ту же секунд скользнув по ней языком. Однако, стоило ему только взять инициативу в свои руки, как Шошанна резко отстранилась, отступив от него на пару шагов.
— До свидания, майор, — сухо произнесла Шошанна, смотря на него спокойно, даже равнодушно.
— До скорой встречи, Эммануэль, — не желая демонстрировать собственное замешательство, иронично произнёс Хельштром и вышел из квартиры.
Шошанна некоторое время смотрела ему вслед — задумчиво, напряжённо, прикусив губу и сведя брови к переносице. И лишь потом, когда он скрылся из виду, она позволила себе отвести взгляд, в ту же секунду заметив хозяйку дома, выглядывающую из-за приоткрытой двери одной из соседних квартир. Та смотрела на неё с неприкрытым презрением и откровенной злобой.
— Фашистская подстилка… — брезгливо бросила старая женщина, презрительно скривив лицо, из-за чего то стало выглядеть ещё некрасивее (хотя, казалось бы, куда ещё хуже).
Слова эти болезненно резанули слух Шошанны, вынудив её почувствовать злость и раздражение. Никто не имел права осуждать её. Никто не имел права так отзываться о ней. Для фашистов каждый француз был подстилкой — слабой, ничтожной, покорно смиряющейся с любыми издевательствами и насмешками, унижающейся и раболепствующей. Такие, как старая хозяйка дома, даже ничего не лишились — они проиграли войну без боя. Она же потеряла свою семью и свой дом, но тем не менее была готова бороться и даже пожертвовать жизнью ради мести.
— Если пожелаете, я спрошу у майора, есть ли среди его знакомых извращенцы, любящие старых беззубых гиен, — пугающе холодным тоном произнесла Шошанна, с потаённым наслаждением наблюдая, как презрение и ненависть на лице старухи сменяются изумлением и даже обидой.
Не сказав больше ни слова и не позволив хозяйке дома даже рот открыть, Шошанна вернулась в свою квартиру, заперев за собой дверь. Тяжело вздохнув и закрыв лицо руками, она устало сползла по деревянной поверхности, опустившись на пол…
— Шошанна, Шошанна… — вывел девушку из раздумий обеспокоенный голос Марселя, вынудив её выпустить из пальцев почти полностью догоревший бычок, сразу же потушив его подошвой.
— Что? — Шошанна хотела бы, чтобы её голос звучал спокойно и уверенно, однако вопрос, который она задала, был пронизан такой раздражительностью, что Марсель даже дёрнулся, отстранившись от неё.
— Что с тобой происходит в последнее время? Ты ничего мне не говоришь… Это неправильно. Мне казалось, что я уже давно заслужил твоё доверие, хотя бы малую его часть.
— Я не болтаю по пустякам, Марсель, и тебе не советую, — с показной холодностью ответила Шошанна, задумчиво смотря перед собой. — Ты мне ничем не поможешь, поэтому не стоит даже пытаться, — добавила она, надеясь, что Марсель не станет больше докучать ей своими речами.
Она крайне сомневалась, что Марсель сумеет адекватно воспринять то, что пытается выудить из неё. Да и что он сделает немецкому майору?
Марсель был пылким, эмоциональным мужчиной, готовым пойти ради неё на самые безрассудные поступки. И Шошанна не желала потерять его раньше времени… Он нужен был ей для осуществления плана. И она не позволит ему совершить глупость, лишив её последней возможности отомстить.
— Ясно… — горько усмехнувшись, ответил Марсель, стараясь сокрыть преисполнившую его обиду. — Хотел бы я подсказать тебе, что делать, помочь советом, но понимаю, что не мне давать советы такой, как ты, — добавил он, и Шошанну удивило, сколько искренности, восхищения и уважения было сокрыто в этих словах.
— Благодарю, Марсель, — с едва заметной улыбкой произнесла Шошанна, сама точно не понимая, за что именно его благодарила: за то, что он понял её и не стал вдаваться в расспросы, или за слова, что были для неё лучшим комплиментом.
Марсель ничего не ответил: хотел, но сдержался, понимая, что Шошанна его сантиментальных фраз не оценит. Вместо этого он лишь сдержанно улыбнулся одними уголками губ, опустив ладонь на плечо Дрейфус и осторожно сжав его, словно желая передать через этот жест непроизнесённые вслух слова поддержки.
Поцеловав Марселя в губы — почти нежно, почти любовно — и проведя ладонью по его щетинистой щеке, Шошанна, ничего не сказав на прощание, направилась в сторону выхода. Единственное же, что оставалось Марселю, — это задумчиво и печально смотреть ей вслед. Догнать её и остановить он не мог, удерживать подле себя тоже. Шошанна Дрейфус всегда поступала так, как считала нужным.
Шошанна же, выйдя из кинотеатра, позволила себе наконец блаженно прикрыть глаза и вдохнуть полной грудью: стены давили на неё, воздух сгущался, душа и путая мысли, а беспрерывная работа забирала все силы. И лишь осознание того, что в конце концов её старания окупятся, помогало ей идти вперёд, невзирая ни на что.
Нехотя открыв глаза, Шошанна, к собственному ужасу, сразу же заметила припаркованный недалеко от её кинотеатра чёрный автомобиль. Его владелец стоял рядом и курил, неотрывно смотря на неё, — довольно, жадно, насмешливо, лукаво, кривя губы в подобии улыбки. Столкнувшись взглядами с Дрейфус, он театрально помахал ей ладонью, нисколько не обращая внимания на выражение её лица, которое крайне трудно было назвать приветливым.
— Добрый вечер, майор, — сухо бросила Шошанна, подойдя к Хельштрому и смерив его беглым взглядом. — Не думала, что увижу вас так скоро…
— Я соскучился, — растянув губы в ухмылке, с нескрываемой иронией в голосе произнёс Хельштром, уже садясь в автомобиль.
— Будьте осторожны, штурмбаннфюрер, в своих словах, а то я решу, что я вам не безразлична, — желая стереть эту мерзкую ухмылку с лица Хельштрома, в тон ему ответила Шошанна.
Хельштром ничего не ответил, даже не посмотрел в её сторону. Но по тому, как заиграли желваки на его скулах, а худые ладони сильнее, чуть ли не до побеления костяшек, сжали руль, Шошанна поняла, что её слова всё-таки произвели должный эффект.