Чтобы не выглядеть глупо, я делала вид, что знаю совершенно неведомое мне чинопоследование. Три ступени вели к престолу, завешанному белым, где я увидела открытую книгу, две свечи и распятие, украшенное примулами.
Пожилой мужчина и ребенок несли кадило. Мы очутились в первом веке нашей эры. Оживший мрамор! Трагические маски! Вторые роли были чудесны. По часовне распространился сильный запах, и сцена исчезла в дыму. Ребенок и старик склонились перед Вейссом, и тот, в свою очередь, склонился. Римляне обошли сцену. Они держали друг друга за рукава, покачивая кадилом. Перед крестом они одновременно склонились. Их неспешность напоминала некоторые ритуалы сумо.
Люк Вейсс приблизился к микрофону. Он провозгласил, что Любовь к ближнему — это крест, что мы несем крест любви, отдавая себя другим. Надо забыть себя.
— Главная заповедь — это ЛЮБОВЬ, — настаивал оратор.
Он произносил слово как-то по-особенному, что придавало ему что-то очень земное. Риза с широким воротником так хорошо подчеркивала сильную бледность лица, что я подумала об «Арлекине» Пикассо голубого периода. «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и все душой твоей и всем помышлением твоим, и возлюби ближнего твоего, как самого себя», — заключил священник. Интересно, а кто составляет ему проповеди?
— Восславим Господа! — провозгласил он, поднимая Библию.
— Слава Тебе, Господи, слава Тебе! — ответили присутствующие.
Здесь были самые разные раковые больные и их родственники. Вейсс снова запел, переходя все возможные границы. «Глас Бога вещает в устах пророка его», — сказано в Талмуде. Трели, каскады — солист пел чисто.
Под облачением я заметила рукав черного свитера и стальные часы. Опустила глаза. Из-под облачения были видны «текники». Проповедник был таким же человеком, как и все.
Он запел гимн, который разбил мне сердце:
«От всех врагов моих сделался я поношением, даже у соседей моих, и страшилищем для знакомых моих; видящие меня на улице бегут от меня».
Откуда он это знает? Почему он описал мою голгофу?
Из усилителя раздалась органная музыка, и я узнала кантату Баха «BWV 121», одну из моих любимых среди 198 священных кантат, пришедших к нам из Веймара. Я расплакалась. В кино то же самое: у меня текут слезы. Старик и ребенок протянули руки к алтарю, указывая на чашу. Кто-то бил себя в грудь, кто-то складывал руки на груди. Во время «Отче наш» Люк Вейсс обвел аудиторию взглядом. Уверена, он увидел меня, но не похоже, чтобы узнал. Создавалось впечатление, что во время «Отче наш» Люк Вейсс не узнал бы собственную мать.
Стихари, епитрахили и ризы сияли в свете прожектора. Когда Вейсс поднял чашу спасения, я вышла.
13 марта
Рак отступает! Я посылаю подальше тех, с кем пыталась быть приветливой из страха оказаться плохой дочерью или плохой сестрой.
Мой сводный брат Шарль работает охранником в женской тюрьме в Ренне, он ни разу не позвонил мне, когда я чуть не умерла и ни разу не справился обо мне, когда я была в реанимации, а после моего выхода из комы звонил дважды. Его жена несет эту телефонную повинность. Она преподаватель сольфеджио, красивая блондинка с зелеными глазами. На автоответчике оставлено радостное послание, как будто у меня был грипп. Я решаю не продолжать.
14 марта
Франк? Мне приснился странный сон. Я была в городе моего детства в «Централе» — пивнушке, о которой я тебе рассказывала. В тусклом неоновом свете я сразу увидела женщину, с которой у меня была назначена встреча, — она анестезиолог из Вильжюифа, только теперь без халата. Сидя на пурпурном диванчике в кабинке рядом с усилителем, женщина говорила с брюнетом (он сидел спиной ко мне).
Я села на диванчик рядом с этим человеком, напротив медсестры, она улыбнулась мне. Мужчина повернулся ко мне, это оказался Люк Вейсс. Он был красив, совсем бледен, на нем был все тот же сценический наряд, напоминавший костюм Арлекина у Пикассо. Мы смотрели друг на друга, как незнакомые. Люк Вейсс разговаривал с медсестрой на иностранном языке, не обращая внимания на меня. В какой-то момент Люк Вейсс положил ладонь на плечо медсестры, и она опустила голову. Он, главный актер в театральной труппе, пил каколак, шоколадный напиток 60-х. Интересно, она болтлива? Она рассказала ему, что я трусиха и что я боюсь уколов?
Люк Вейсс посмотрел на часы, старый стальной корпус «Свотч». Сегодня он играл в «Гамлете», скоро спектакль, он боялся опоздать.