Якоб облокотился на Змеиный Трон, каждый вдох свистел. Он посмотрел вниз: эльфийский кинжал торчал в ребрах, окровавленная рукоять торчала вбок. Наверное, вонзился, когда они боролись. Он бы рассмеялся, если бы хватило дыхания. Эльфы десятилетиями пытались воткнуть в него кинжал, и вот, князь Трои сумел.
— Думаю… — захрипел он, чувствуя кровь на губах, видя алые пузыри у эфеса, — Легкое задето.
— Ты хоть спросил себя, — сказал герцог Михаил, отступая между колонн, — Что будет, если победишь?
Якоб хрипло застонал, оттолкнувшись от Змеиного Трона, и упрямо заковылял за герцогом. Каждый шаг — новое пронзающее мучение, каждый вдох — новое ранение. Как на той пыльной дороге, усыпанной телами, во время бесконечного отступления через степь. Шаг за шагом.
— Эльфы идут. — Зал погружался во тьму. Фонари догорали, оставляя в глазах светящиеся шлейфы. — Остроухая орда, и их единственная цель это стереть человечество с лица земли...
Эльфы всегда идут. Якоб щурился, пытаясь разглядеть, кто говорит, кто сражается. Мелькнуло ли лицо Симона Бартоса у колонны, исчезнувшее до удара?
— Троя станет щитом, о который разобьется эта буря. Но будет ли она сильнее с императрицей Алексией на троне? — Спросил герцог.
— Этот выбор… за Богом. — Якоб сплюнул кровь, рубанул в сторону Уильяма Рыжего, отсек кусок мрамора от колонны. Никто не хочет видеть сомнений.
— Говорят, Бог слеп, — произнес Императорский чемпион, Папский палач, Великий магистр Ордена, отступая к статуе давно умершего императора. — Я же скажу: он глух, нем и к тому же глуп. Он выбирает тех, кто выбирает себя.
Грохот сверху. Один из висячих фонарей закачался, пламя затрепетало. Якоб пошатнулся, упершись мечом в пол как костылем. Голова кружилась, зрение плыло.
— И это звук… — Герцог Михаил усмехнулся, глядя на потолок, — его выбора в мою пользу.
— Уверен? Мне казалось… — Пол вращался. Накренялся, как палуба в шторм. — Может, это барон Рикард. Проклятые вампиры… вечно опаздывают. — Якоб не чувствовал в себе сил улыбаться, но оскалил окровавленные зубы. — Интересно, это ты тянул время… или я?
Он сделал последний изможденный выпад, но размытый силуэт Михаила уклонился, шагнул за статую и сбросил ее с постамента. Якоб едва удержал равновесие, сквозь боль увидев, как она рушится на него.
— Бля… —
Он рухнул под тяжестью с тошнотворным хрустом, затылок ударился о пол.
Основной вес, кажется, миновал его. Но хватило. Левая рука раздроблена. И да, меч все еще торчал в нем. Не забыть бы про кинжал. Свой клинок он все еще сжимал, бессмысленно взмахнув им в пустоту.
— Оставайся тут, — донесся голос герцога Михаила, удаляясь. — Закончим позже!
Якоб откинулся, каждый вдох давился кровью, и уставился в потолок.
Боль почти утихла.
— Вот так засада, — прошептал он.
Глава 68
Неприемлемое поведение
— Ты забрала тело леди Северы… — прошептал Бальтазар.
— Мое, честно говоря, умирало, — ответила Евдоксия... или Севера, или душа одной в теле другой, — А ее тело, честно говоря, отличное. — Она спокойно расправила платье. — И она годами предавала меня моему брату. Умерла в моем дряхлом трупе, до конца считая меня безумной.
— В вашем безумии я не сомневаюсь, — пробормотал Бальтазар. — Феноменальное безумие.
Никакого соглашения не было, флага перемирия не поднимали, но, не отрывая друг от друга глаз, они оба с крайней осторожностью выпрямились из боевых стоек.
— Лишь ты оказался достаточно прозорлив, чтобы понять истину, — сказала она. — Ни один из этих узколобых муравьев, которых я пыталась учить, даже не мог представить мой успех. Ни мои корыстные придворные, ни мои эгоистичные подданные, ни эти надутые стервятники, мои так называемые сыновья. — Она фыркнула от отвращения. — Мой собственный предатель-тупица брат был так блаженно невежествен, что даже не понял, чья душа обитает в этой плоти. Он предложил мне брак.
— Предложение, которое вы… — Бальтазар деликатно прокашлялся, — приняли?
Она едва пожала плечом. — Это казалось самым гладким путем обратно к трону. — Видимо, когда ты узурпировала империю, слила людей с животными и увенчала все кражей тела фрейлины в еретическом преступлении против Бога, легкое кровосмешение кажется уже мелкой шалостью.
— Столько лет я думала только о том, как захватить власть. Удержать ее. — Она медленно приближалась, а Бальтазар держал все чувства настороже. — Это стало привычкой. Зависимостью. Но теперь… я начинаю сомневаться, нужно ли мне это. — Она протянула руку, коснувшись обгоревшей обивки кушетки. — У меня был уникальный шанс увидеть мир после своей смерти. И, честно говоря, меня не оплакивали. Сыновья тут же кинулись рвать мой метафорический труп. Буквальный, кстати, сожгли без церемоний. — Она моргнула, словно впервые осознавая это. — Змеиный Трон не принес мне счастья. А я ему — тем более.
— Значит, вы позволите Алексии занять его?
Евдоксия взглянула на него. — А почему бы и нет? Я всегда симпатизировала аутсайдерам. И у Трои наверняка были худшие правители. Тронный зал для меня стал местом бесконечных разочарований. Мои истинные победы свершались здесь! — Она вскинула руки, и Бальтазар невольно отступил, едва сдержав защитный жест.
Хрупкое молчание. Она сузила глаза. — Если мы продолжим этот поединок, один из нас вряд ли выживет.
Бальтазар презрительно вскинул голову. — На этот раз ваша смерть будет окончательной.
Евдоксия ответила тем же и, украсив себя лучшей шеей Европы, полностью его затмила, по крайней мере, в искусстве вскидывания головы. — Осмелюсь не согласиться. Но даже если ты победишь, что приобретешь? Славу? Богатство? Свободу? Знания?
Бальтазар задумался. — Ничего из перечисленного, — признал он.
— Ты был обязан сделать Алексию императрицей.
— Был.
— Но не обязан сражаться со мной.
— Не обязан. — Он был обязан срочно вернуться в Святой Город, и тошнота не отпускала его с момента прыжка с корабля.
— Значит, ничто не мешает нам просто… отпустить друг друга.
— Вы могли сделать такое предложение до того, как пытались испепелить меня, — заметил Бальтазар.
— Именно тем, что выдержал мою атаку, ты доказал свою ценность.
Ее аргумент был убедителен. Он никогда не чувствовал себя столь живым, как в их смертельной схватке, столь могущественным, как при выходе за пределы своих сил, чтобы парировать ее удары. Слепящее послесвечение ее молнии тускнело. Ее платье было опалено, порвано на плече. Волосы уложены с одной стороны, спутаны с другой. Губа рассечена, кровь размазана по подбородку. Ее украденное тело, как и он сам, было измотано битвой.
И никогда еще не выглядело столь прекрасным.
— Как достичь величия, — пробормотал он, — без великих противников, испытывающих тебя?
— Ты грозный соперник. — Ее взгляд на мгновение скользнул к его ногам, затем вернулся к лицу. — Но я уверена: как союзник ты был бы еще грознее.
— Вы предлагаете… — Он прокашлялся, голос слегка охрип. Мысль о том, что такая красота может им увлечься, опьяняла, но меркла перед идеей, что такой гений восхищается его магией. — …чтобы я присоединился к вам?
— Только представь! Маг твоего уровня и чародейка моего? Князья Европы, кардиналы Церкви, даже эльфы трепетали бы перед нами! Мир лежал бы у наших ног!
Он не думал ни о чем другом с тех пор, как она перестала пытаться его уничтожить. — Ваше предложение… заманчиво. Признаю, я был... да и остаюсь честолюбив… — Бальтазар сглотнул отрыжку. — Но есть проблема: папское связывание.
— Наложенное ребенком?
— Я наблюдал за ритуалом и смеялся.
— Но оно действует?
— С тех пор смеюсь редко.
— Возможно, вместе мы найдем способ разорвать его. И последний смех будет за нами.
Бальтазар облизнул губы. — Даже Шаксеп не смогла.
— Ты связал герцогиню Преисподней ради этой цели? — Он умолчал, что не столько «связал» демона, сколько вежливо попросил. Но искра уважения в глазах Евдоксии (вернее, Северы) тешила его. — Ты куда дерзостнее, чем я предполагала.