Перед его глазами поднималась вся многовековая история чукотского народа - людей сильных, свирепых и воинственных, но, в то же время, справедливых, свободолюбивых и не терпящих обмана. И тем горше было ему возвращаться из своих путешествий в верхний мир к тоскливой реальности. Особенно грустно ему становилось, когда они с отцом заезжали за провиантом не в стойбище, а в какой-нибудь полузаброшенный поселок. В них люди жили совсем потерянные - без цели, без смысла, без будущего. От старого мира они отказались, новым миром оказались не востребованы. Советский Союз возводил в тундре города и поселки, ему нужны были люди для освоения богатств этого края и многие чукчи тогда сменили яранги на квартиры-малосемейки и типовые домики. Но с распадом СССР оказались никому не нужны ни, неспособные себя прокормить, поселки; ни стоящие на вечной мерзлоте города; ни их жители.
- Опять они нас обманули, - жаловался Тыгрынкээву спившийся до совершенно скотского состояния археолог в селе Илирней. Звали археолога Григорий Ыныкей, но он, заплетающимся языком, потребовал от Тыгрынкээва, чтобы тот не смел называть его 'Григорием', или, тем паче, 'Гришей'. 'Если хочешь быть мне другом, конечно'. Было Ыныкею двадцать пять лет (хотя выглядел он на все сорок) и еще три года назад он раскапывал стоянки времен неолита на берегах ближайшего озера. Но три года назад экспедицию свернули за недостатком денег, а Ыныкея уволили. Как догадывался Тыгрынкээв - за пьянство. Ему не очень-то хотелось общаться с этим, совсем бывшим, человеком, но уйти с площади перед Домом культуры он не мог - отец ушел менять шкурки на мясо и настрого указал сыну не отходить от нарт. Тут на него и наткнулся скучающий пьяница.
- Они всегда обманывают, - горячился Ыныкей, - в Америке, в Африке, в Сибири. Всегда! А потом еще гордятся тем, что они цивилизованные. А сами безо лжи и одного дня прожить не могут! Цивилизованные...
Ыныкей говорил по-русски и Тыгрынкээв понимал его плохо - через слово - да и вообще не очень-то старался понимать. Тыгрынкээв за прошедшие годы видел пьяных много больше, чем ему хотелось бы, и хорошо представлял себе примерный репертуар: бессильные жалобы на жизнь, на обстоятельства и на нехороших людей, обманувших хорошего человека. Этот исключением не был, несмотря на высшее образование, и Тыгрынкээв только поддакивал задумчиво, с нетерпением ожидая, когда же вернется отец и можно будет покинуть село.
- Знаешь, кто памперсы придумал? - оживился вдруг Ыныкей и Тыгрынкээв поневоле задумался - он не знал, что такое 'памперсы'.
- Нет, - сказал он, - а что это: памперсы?
- Како! Ты не знаешь?! - возмутился Ыныкей, - это же... это..., - на его лице изобразился тяжелый мыслительный процесс, - макы... нет... амака... ты знаешь! Кусок мха, который ребенку в макы кладут.
- А...витывит , что ли?
- Я сам знаю, что витывит! ...забыл просто. Можно очень большое дело сделать. Ты не знаешь, и ни один чукча не знает, но тот, кто придумывает что-то новое, много денег получает, только надо, чтобы патент был. Надо только сказать в нужном месте, что памперсы придумали чукчи, и тогда деньги будем мы получать, а не американцы.
- О! - сказал Тыгрынкээв, - что же ты не скажешь?
- Там надо денег заплатить, - с неподдельным огорчением заявил Ыныкей, - немного. Двести рублей. У тебя есть двести рублей?
Тыгрынкээв усмехнулся.
- Нет.
- Потом, когда патент будет, много денег получим. Может, тысячу. Пополам поделим - пятьсот будет. Хорошо?
Тыгрынкээв молча отвернулся. Он уже знал, что спорить с таким или пытаться ему что-то доказать - дело бесполезное. Ыныкей оббежал вокруг нарт и снова стал перед лицом Тыгрынкээва
- А еще чукчи очки солнечные придумали, знаешь? Еще одна тысяча, да!
Тыгрынкээв молчал.
- Хорошо! - Ыныкей хлопнул себя по бокам, - у меня снегоход есть! Купи! Пятьсот рублей прошу... Триста?
- Лучше верни, у кого украл, - холодно сказал Тыгрынкээв.
- Он мой! - возмутился Ыныкей, - сломанный немного, да, но мой... Точно мой! ...был не мой, да. Но хозяин умер, худо умер.
Тыгрынкээв только головой покачал и опять отвернулся от надоевшего алкоголика. И увидел подходящего по улице отца. Выражение его лица было очень неодобрительным. Тыгрынкээв красноречиво пожал плечами и сел в нарты. Отец сел рядом и взял поводья.
- Не веришь? Никто не верит, говорят, Ыныкей весь ум пропил. А я сам видел, как его Калилгу сожрал!
Отец, уже собиравшийся хлестнуть оленя поводьями, вдруг замер и опустил руки.
- Кто сожрал? - спросил он как будто насмешливо, но, хорошо знавший отца, Тыгрынкээв видел, что тому не до смеха.
- Калилгу! - почувствовав внимание к своей персоне, Ыныкей оживился и замахал руками, - Большой, как автобус! Мы на снегоходе ехали - там рыбу ловили на озере, потом Сергей её коптил и продавал. Старики говорили, Калилгу в озере живёт, но никто его не видел, и мы не боялись. А он прямо изо льда выскочил и хвостом снегоход отбросил. Я его увидел и побежал. Не испугался, нет, но он огромный, такого убить - пушка нужна! А Сергей то ли умом повредился, то ли снегоход ему жалко стало, - нож достал и побежал Калилгу резать! В морду ему ножом ткнул, нож соскользнул - твердая шкура у Калилгу! Зашипел он, ртом Сергея схватил и съел. А я ушёл. Было б у меня ружье, пошел бы, убил Калилгу. Нет ружья! Звал людей с ружьями - не пошли. Не поверили, говорят даже, я Сергея убил! Говорят, приедет летом милиция - в тюрьму меня отправят.
- Вот как, - задумчиво сказал отец, - а какой он, Калилгу?
- Огромный, - Ыныкей сделал круглые глаза и развел руки, - О-о! Как небо!
- Цвета какого?
- Зеленый, - твердо сказал Ыныкей, - и пятна на нём чёрные.
- Хорошо, - сказал отец и хлестнул поводьями оленей. Олени пошли шагом.
- Э! - сказал Ыныкей, - а я? Я покажу, где это было - и снегоход заберете. Триста рублей!
- Не нужен нам снегоход, - сказал отец, подгоняя оленей, - себе оставь.
Ыныкей пробовал бежать за нартами, но куда ему! Быстро запыхался, отстал. Встал посреди улицы и что-то кричал вслед удаляющимся нартам, размахивая руками.
- Ты ему поверил? - осторожно спросил Тыгрынкээв, когда последние дома небольшого поселка остались позади. Отец промолчал.
- Кто такой Калилгу?
- Увидишь, когда доедем, - нехотя сказал отец и подхлестнул оленей. Тыгрынкээв задумался. До этого момента он ни разу не задавался вопросом, куда они едут - не до того ему было. Каждый день он жил предвкушением следующего урока и порой не мог дождаться момента, когда отец остановит оленей и скажет 'Здесь встанем'. Тогда Тыгрынкээв стелил шкуру, садился на неё, надевал на голову череп с загнутыми острыми рогами и погружался в мир духов. Чаще всего волчица носила его в верхний мир - к духам давно умерших людей - к шаманам, тойонам и старейшинам славного прошлого народа чоучей. Там ему было хорошо. Он бы вообще не возвращался в мир людей, если бы не потребность к еде и сну - любой шаман знает, что нельзя ничего есть в иных мирах, как бы их обитатели не настаивали. И он, с сожалением, снимал с лица череп и ел приготовленную отцом пищу. Когда еда кончалась, они заезжали в какой-нибудь посёлок или стойбище, и Тыгрынкээв лечил там людей. Везде к ним сначала относились пренебрежительно, порой даже враждебно - даже в самом маленьком стойбище был как минимум один человек, именующий себя шаманом и не желающий никакой конкуренции. Некоторые из них действительно кое-что знали: чем болеют олени, чем - люди, какими травами что лечить. В таких поселках народ был поздоровее, но и отношение к пришельцам получше. Хуже всего Тыгрынкээва с отцом встречали там, где шаман был просто обманщиком. Тогда Тыгрынкээв надевал свой череп-маску, подходил к лже-шаману и вдыхал ему в рот ветер чужого мира. И, пока обманщик боролся с духами, порожденными его же больным разумом, Тыгрынкээв шел по стойбищу - или поселку - и делал своё дело. В таких местах работы ему хватало.