— Ты глупышка, Жанна. Мне ни капельки не больно от твоих ударов, а вцепиться в глаза — у тебя злости не хватит.
— Я тебя ненавижу… ненавижу…
— Это мы уже слышали, — съязвил он и, сдвинув вырез платья, впился губами в обнажившееся нежное плечо. — Вот этого ты боялась все время, а? Маленькую англичанку принудили покориться объятиям дикого жителя пустыни. Заставили покорно подставлять губы его поцелуям. Бедная Жанна! Знай я, что ты придешь в такой ужас от перспективы выйти за меня замуж, непременно оставил бы тебя на заботливое попечение мадам Нойес. Уж она-то наверняка приняла бы свою взбунтовавшуюся машинистку обратно — в качестве прислуги за все… Еще бы, ведь не каждая девушка по собственной воле предпочтет остаться старой девой.
— Лу-лучше остаться старой девой, чем быть просто вещью.
— Ну, девочка моя, тогда уж ты, скорее украшение, чем просто вещь.
— Т-ты прекрасно понимаешь, что я хочу сказать.
— Nina, я сейчас не расположен разгадывать загадки, — его губы медленно, томительно прошлись по шее Жанны от плеча до мочки, и от этого прикосновения она пришла в полное отчаяние.
— Ты забавляешься, играя со мной, потому что я бедна, скромна и некому меня защитить. Бессовестно испытывать на мне свое обаяние, пользуясь тем, что ты богат, знатен и д-дьявольски к-красив!
— И законченный негодяй, верно?
— В данный момент ты ведешь себя именно так!
— Тебе не нравятся мои поцелуи?
— Они мне ненавистны. — И это была правда, поцелуи без любви были для Жанны невыносимы. Они заставляли девушку стыдиться самой себя, ибо вызывали безумное желание откликнуться и растаять в них. От этих поцелуев щемило сердце — и неожиданно Жанна разрыдалась. Бурные слезы потоком текли по щекам, она чувствовала себя обиженной и измученной. Измученной Раулем, луной, томительным запахом жимолости и недоуменно-тревожным уханьем совы, прежде обитавшей здесь в спокойном одиночестве и потревоженной их вторжением.
Закрыв лицо руками, она плакала, как в далеком детстве. Жанна чувствовала себя такой одинокой, словно ее снова закрыли одну в дортуаре в наказание за то, что она прыгнула в ледяной поток, услышав, как Марджи зовет на помощь. Ее отругали и даже ударили за этот опрометчивый поступок — прыгать в воду, не умея плавать.
А сегодня на нее разозлился Рауль. Она осмелилась расстроить его обожаемую бабушку. Хотя Жанна и была уверена, что теперь стала для него обузой, она все же не понимала, отчего он так жесток к ней. Ведь это же просто по-зверски — целовать, не любя, и угрожать еще большим, прижимая ее, беспомощную и плачущую, к раздавленным лепесткам.
— Жанна, какое ты все-таки еще дитя, — он отвел ладони от мокрого лица и принялся утирать ей слезы большим носовым платком. — Я и забыл, что ты совсем не похожа на девушек Эль Амары. Воспитание в приюте сделало тебя слишком чувствительной и неуверенной.
— Полагаю, сеньор, вы хотели сказать «наивной». Не забывайте, однако, что у меня есть гордость.
— Конечно, chica, у тебя есть гордость. Ну, как, слезы высохли?
— Да, благодарю вас.
— Тогда пойдем. — Рауль помог ей подняться, отряхнул лепестки с плаща и укутал ее потеплее. Растрепанные волосы бледным золотистым сиянием окружали припухшее от слез, измученное лицо девушки.
— У тебя на лице, Жанна, написано такое отчаяние, словно я и в самом деле сотворил что-то ужасное. Ты заставляешь меня думать, что я причинил тебе боль. Неужели наставил синяков?
— Нет, — Жанна не стала говорить, какая боль пронизывает ее раненое сердце. Тело охватил леденящий холод. И снова она почувствовала себя как в далеком детстве, когда рассерженная учительница, вытащив ее из воды и дав хорошего тычка, подтолкнула в сторону унылого серого здания, единственного дома Жанны.
Две крупные слезы покатились по щекам, и она торопливо отвернулась, чтобы Рауль их не заметил.
— Пойдем в дом, — голос испанца прозвучал неожиданно сухо. — Скоро ужин.
— Можно мне не ходить?
— Боишься, как бы остальные не заметили, что ты плакала?
— Да, и не хочу смущаться.
— Но ведь Лейла иногда плачет, когда Касим бывает с ней жесток. Мужчины, chica, далеко не ангелы.
— Лейла любит своего мужа, а потому понимает и прощает.