— Бог может повернуть вращение Земли в другую сторону, а я не могу. Бог может все, а я — ну разве что денег заработать, или авторитета, среди таких же как я. Даже если я сверну гору, это не будет говорить о моем всемогуществе, потому что — что такое гора? И кто ее свернул?
— И что?
— Что и?
Дурацкий разговор. С кем воевать? Какая к черту?.. В глубине стальных вен струится кипяток. Тонкое напряженное журчание. Когда-нибудь прорвет.
Егор поводит головой. Вошел в роль.
— В тебе говорит испуг перед массами, Олег. Ты же ни фига не боишься, кроме них. Ты даже не боишься, а почитаешь массы, священнодействуешь. Потому что всю жизнь тебя возносили над ними. А я знаю людей… Я народ. Я не рею в эмпиреях. И потому я воевать не буду. Ответ простой: нет! Идите на хуй. Дайте пожить, суки. Поверь, я так и скажу этим поставщикам мяса из военкоматов, или ребятам-кремлятам, что одно и то же. Хотя надеюсь, что не увижу их в своей Калифорнии… Говорю об этом и сейчас, могу выйти на площадь Святого Кира и заорать в окна обкомовские, пока ты мнешь яйца и билет в левом карманчике, в серых брючках. Ага? Попал? Просто, Олег, надо твердо стоять, на земле или на тверди небесной. Или стать окончательным космополитом, или наоборот — быть нормальным толстолобиком. Чего я не выношу в тебе, так это колебаний. Если память не изменяет мне с воображением, ты раньше не особенно сомнения пестовал. Что случилось? Кризис возраста? Великий друг и учитель, да? Пятнадцать лет учили, и вот оно, вылезло. С другого края.
— Я никого не собираюсь учить.
— Это ты так думаешь. От тебя прет такая вибрация, что и рта разевать не надо. Молчи, молчи и дальше. Я буду говорить. Вы, волхователи, наворотили в этом мире столько высоты, столько ненужного, лишнего, что когда-нибудь все должно было рухнуть. Слава богам — рухнуло. Как-то легче стало дышать. Вы думаете, что зло — это прыщ, и давите, давите на него, но в итоге получается, что вы содрали кожу с живого человека, а прыщ остался. Я не говорю про Россию — я про все эти страны еб…
— Стул.
— Чего?
— Треснул. Под тобой.
Поворот головы.
Что-то взорвалось — здесь, вдали, за рекой.
— Да, умеешь ты человека до слез довести.
На излете приступа смеха, хлюпая носом, Егор вытирает слезы. Его все еще трясет.
— Давай, что ли, про духовность поговорим. Майк сегодня назвал духовность вонючей.
— Майк в чем-то прав. Но как всегда — в чем-то. Он поедет на фронт с перекошенной рожей, и при первом же случае сдастся в плен. А ты начнешь ощущать оттенки аромата в этой вони. И если тебя не подстрелят как куропатку, а тебя точно подстрелят, то будешь строчить повести о настоящих человеках.
Мы замолкаем.
— Жизнь-то — ладно, все было. А вот смерть не отдам. Это вещь глубоко личная…
— Где жизнь, там и смерть. Два столба — одни ворота… Это как в анекдоте про мужика с маленьким одеялом: «Выше-выше — а! хорошо… Ниже-ниже — а! хорошо…» Только ведь ничего хорошего. Что так, что так — один черт холодно.
— А ты о тепле думай.
— Все одно. Не хочу ни тепла, ни холода.
— Тогда самое время помереть.
— Легко. Но чего толку-то? Сначала нужно родиться. А иначе — сплошная симуляция.
— Да… Снова втиснуться в какое-то тело, а если где-то в Африке, то будешь патриотом Зимбабве, снова взрослеть будешь лет 30, вариться в кислоте, участвовать в племенных разборках, а там, если повезет, получишь по башке дубиной и начнешь думать о реальных вещах… А если родиться бабой или мачо — все, пердык. Всю жизнь по луне ходить.
— У души нет пола.
— Зато крыша есть! Хотя… Если хорошо подумать, то нету и крыши. Хм. А что это за дом такой, если нету ни крыши, ни пола? Что, стены только? Типа раздевалки на пляже?
— На берегу океана Иллюзии.
— Или, например, там что-то строится. Коровник. А коров-то нетути! Одни троянские козлы. А и строители — иде? Иде я? Автора! Автора!!! Нету ничего. Пнешь стену — падает…
— Это потому, что твоя нога и стена — из одного материала. На одном плане сознания. Сдается мне, что стену спиздили.
— Если она была.
— Невосполнимая утрата.
— Слава Богу.
Блестя глазами в шкатулке окна, полной золоченых пуговиц.
Яма.
— А братва, интересно, пойдет на войну?
— В принципе, понятия не дружат с государственной системой. Ее, системы, воплощение — автомат Калашникова. Они не любят морды автоматные. Хотя автоматы они любят. Но где они дурь возьмут на позициях?