Агеро невозможностью высказаться недоволен не был, судя по тому, с каким энтузиазмом вовлёкся в поцелуй.
***
«…Хах, действительно не только для того, чтобы ходить в туалет», мимолётом думает Агеро, сжимаясь вокруг чужих пальцев.
Любопытно. Это определённо любопытно.
Любопытно происходящее — непонятное, но судя по всему нужное приготовление. Несмотря на предупреждение Баама, больно не было. Тянуло, обдавало странным, неловким ощущением, возбуждало, но больно не было.
Любопытен сам Баам. Ещё более напряжённый, чем обычно, ведущий твёрдой рукой, словно когда-то давно, ещё до первых поцелуев. Не отвечающий на вопросы, не ведущийся на провокации, не отвлекающийся на резкий крик на улице. Снова заставляющий задыхаться от взбесившегося сердца, от мягких, но уверенных прикосновений.
Агеро нравится наблюдать за Баамом.
Он наслаждается попытками лишить Баама самообладания, заставить хватать ртом воздух, едва не стонать от лёгкого прикосновения к щеке. Попытками добиться алых щёк, мягкого взгляда со странной поволокой. Попытками вызвать у обычно спокойного Баама эмоции.
Он наслаждается и моментами, когда Баам ведёт себя как настоящий демон. Как несколькими движениями или словами заставляет ощутить, насколько он открыт, обнажён, беззащитен. Как будит внутри первобытный страх, желание подчиниться наравне с восхищением, желанием стать единым с этой силой, знанием, которым пропитаны чужие загадки.
Он наслаждается тем, как причудливо порой перемешиваются эти моменты, рождая нечто третье, как сейчас. Если раньше Баам упорно держался отстранённым, пока Агеро сам не возьмёт дело в свои руки, и перетекал в мягкое состояние сразу, как ему удавалось нащупать слабое место, после которого Баам просто не мог держать себя в руках, то нынешний Баам словно застыл в промежуточной стадии.
Ей Агеро тоже наслаждается.
И тем, что Баам в ней делает — особенно.
Агеро впивается в чужую спину ногтями через одежду, когда его внезапно прошибает удовольствие. Короткий перерыв, а затем снова, и снова, и снова…
«Баам был прав», ошарашенно думает он, судорожно хватая ртом воздух, «Это и правда больше чем было у нас до этого».
***
Ощущая губами частое сердцебиение, слыша сбивчивое, частое дыхание, Баам не может не расстегнуть ещё одну пуговицу рубашки. На чужих ключицах и плечах россыпь красных пятнышек, и, облизнув губы, Баам склоняется к покрасневшей от ласки шее, чтобы продолжить ласку. Агеро выгибается, елозя затылком по покрывалу, и Баам ненадолго отворачивается, чтобы закрыть взглядом окно. Кажется, скоро должен был выпасть первый снег.
— Не уходи, — тут же хрипло шепчет Агеро, притягивая его обратно.
Целует взахлёб, замирая с каждым движением пальцев. Незаметно для Агеро, уже трёх.
Баам цепляется за ощущение одежды на себе как за якорь. Агеро движется навстречу, всхлипывает, вскидывается, непривычный к тому, что не может прижаться к Бааму всем телом, что он не нависает и не нависают над ним. Агеро запрокидывает голову, подставляя красную от укусов шею. Агеро не может даже стонать из-за темпа, что задал Баам, не то, что спрашивать о чём-то или умолять.
Агеро сжимает зубы на его языке, когда он вводит четвёртый палец.
Баам прижимается лбом к влажной от пота коже, почти вслух моля потерпеть. Не то Агеро, не то себя. Время тянется и тянется, но Баам не решается повернуться к тумбе, как бы не хотелось наконец закончить эту мучительную прелюдию. Чужой совет ещё стоит у него в ушах — лучше перестараться с растяжкой, чем оставить нерастянутым.
Когда и его терпение кончается, он отстраняется, с трудом отцепляя от себя чужие руки, пытающиеся притянуть обратно, и вытирает пальцы, пытаясь прийти в себя достаточно, чтобы вспомнить, что делать дальше. Агеро молча наблюдает за ним. Сглатывает, когда Баам непослушными пальцами расстёгивает рубашку. Пальцы становятся совсем непослушными, когда чужие глаза провожают их до пряжки ремня.
Видя, как замешкался Баам, Агеро поднимает взгляд. Бесстыдный. Прошибающий жаром. Зовущий.
Бааму кажется, что он слышит своё имя среди частых вдохов. Хриплое, обессиленное. Он краснеет, повторяя себе, что ему лишь кажется.
После снятия штанов всё идёт быстрее. Агеро молчит, видимо, наслаждаясь зрелищем, а Баам, глубоко вдохнув, возится с презервативом, чуть не выдавливая всю смазку разом, когда снова ловит на своих руках чужой взгляд. Не сразу вспоминает, что в мире живых нет даже материалов, из которых сделаны упаковки, не то, что содержимого. Не в том виде, в котором оно существует в Аду.
Баам не знает, до вопросов ли сейчас Агеро, но решает не испытывать судьбу, забираясь на кровать сразу, как заканчивает приготовления. Мягко гладит согнутое колено, отклоняя в сторону. Агеро, хоть и не с первого раза, привстаёт, опираясь на локти. Наблюдает за тем, как Баам мимолётом прижался губами к его колену. Кивает на смятое предупреждение.
— Может быть больно.
Баам нависает. Замирает, ловя чужой взгляд.
И входит, прикусывая чужую ключицу.
Приятно. Особенно после того, как долгое время он просто наблюдал. Приятно настолько, что он боится шевелиться, боясь сделать больно. Но прежде, чем он успевает проверить выражение чужого лица, Агеро… подшпоривает его пятками.
Прежде, чем осознаёт это, он слышит:
— Баам, быстрее.
Агеро оказывается слишком возбуждён для того, чтобы просто ждать. Баам старается двигаться медленно, старается не сжимать чужие бёдра до чёрных синяков, старается вспомнить, под каким углом нужно входить, и не уверен, преуспевает ли хоть в чём-то. Пытаясь сосредоточиться, он целует чужие плечи.
А потом, словно вспышкой, вспоминает, что умеет подавлять чувствительность.
Не сразу, но он приходит в себя. Самообладание шатается, когда, отстранившись, он видит искусавшего губы Агеро, но остаётся на ногах. Шаг за шагом, осторожно.
Расслабить руки. Погладить чужой бок. Опереться.
Замереть. Подгрести ткань под поясницу. Опереться второй рукой.
Ещё раз посмотреть на медленно сходящего с ума Агеро. Поцеловать.
Хоть и не сразу, но он добивается судорожного стона. Ловит губами ещё один, следующий, еле успевает отстраниться, когда Агеро сжимает зубы, а затем стонет сам — даже с подавленной чувствительностью ощущений слишком много, особенно когда Агеро цепляется и хаотично гладит.
В холодной, не успевшей прогреться после открытия окна комнате жарко. Баам смаргивает, ощущая, как застыла на носу капелька пота, скатившаяся с волос. Агеро поворачивает голову, притягивая его к своей шее, ещё раз касаясь рогов, словно играясь с их вязкостью. Ничего не соображая, он слышит своё имя, прошибающее, словно молнией.
— Баам!
Мысли путаются, отскакивают от черепной коробки, так и норовя развалить её. Смущение клубится густым туманом, от которого не хватает воздуха, даже несмотря на то, что ему не нужно дышать. С каждой секундой подавлять чувствительность всё сложнее, и с истерическим смешком Баам думает, что, видимо, сама близость займёт меньше времени, чем приготовления к ней. Смотря на извёдшегося, напряжённого до предела Агеро он думает, что это и к лучшему.
Ему и самому кажется, что ещё хоть минута, и сгорит.
К моменту, когда Баам мимолётом гладит чужой живот перед тем, как начать надрачивать в темп движениям, он уже ничего не контролирует. Сбивается, когда колено скользит при особо сильном толчке, мычит, вжавшись губами в чужую шею. Ощущения ослепляют, заставляя жмуриться и выбросить из головы все мысли. Зажатая между их телами рука приостанавливается, ощущая излившуюся влагу, а сам Баам не замечает, как вцепляется зубами в плечо, осознавая это лишь после того, как, не отстраняясь, попробует прийти в себя.
Агеро под ним тяжело дышит, это можно ощутить не поднимая головы. Слабо тянет обратно, когда он пытается отстраниться. Жар уходит, смывается волнами усталости. Почему-то невыносимо важным кажется прижаться губами к чужим перед тем, как всё же отлипнуть от чужого тела, так же медленно остывающего.