Собственные мысли покидают его голову. Кажется, он понял, почему во снах Агеро так боялся, что нежность Баама — прощание. Руки почти не слушаются, когда он обнимает чужое лицо ладонями, гладит, наклоняясь для поцелуя. Раз Агеро сейчас вмешиваться не будет, то можно наконец сделать всё не спеша.
Можно идти к близости неторопливо, с расстановкой, без особого желания переходить к ней. Сосредоточиться на поцелуях и лёгких прикосновениях, не гонясь за ярким удовольствием. Смакуя.
Баам и смакует. Проводит по закаменевшей спине, Агеро слегка прогибается под ладонью. Проводит и по груди, давая пальцам ощутить и плотную ткань, и тело под ней. Замирает, отстранившись.
Агеро не открывает глаз, ожидает поцелуя приоткрыв губы. Который ему не дают. Тяжёлое дыхание сбивается, когда Баам ловит ладонь, устроившуюся на его ноге, и через торс ведёт сначала к плечу, затем, медленнее, к шее, затем, совсем тихо, к щеке. Он ведёт, вслушиваясь в реакцию. И свою, и чужую.
Агеро неосторожен с желаниями. Он хочет выпустить демона из шкатулки, и он этого демона получит.
Агеро распахивает глаза, когда он трётся щекой о ладонь на своей щеке. Если он хочет это сделать — он сделает. И улыбнётся затем чужому удивлению — до чего же лицо стало забавным.
Следующий поцелуй отдаёт лёгкой беззаботностью, которая сквозит в улыбке Баама. Дал поцелуй, который Агеро так хотел, да не такой, о каком тот думал. Лёгкий, ласковый, даже дразнящий из-за чужой распалённости. Заставляет подаваться навстречу, пытаться углубить, прижаться губами, чтобы получить больше, жарче, ярче, чтобы сгореть.
Агеро и пытается. А Баам лишь шире улыбается, отстраняясь от ударившего жаром напора. Не давая ему подпалить и себя. Вид у Агеро ещё более забавный — недоумевает, растерян.
«Разве не этого ты хотел, мой возлюбленный грешник?», со странной лёгкостью думает Баам. «Ты — слушаешься, изображаешь благоговение, и, возможно, впервые в жизни, делаешь то, что делают священники — отдаёшь всего себя своей вере. А я… принимаю это. Веду. Делаю то, что хочу. Как хочу. Когда хочу.»
Голова Баама готова закружиться. Агеро же наоборот, приходит в себя. Удивление сходит, обнажая любопытство — и что же будет дальше? Такое же непринуждённое, как и сам Агеро в подобные моменты.
Баама так и подрывает притянуть к себе, процедить сквозь зубы с злым страхом, прикусывая челюсть: «Любопытство сгубило кошку, не будь это я, будь это обычный демон, тебе бы сейчас не было так весело!»
Но он знает, что услышит в ответ.
«Не будь это ты, я бы и пробовать не стал».
Потому только вздыхает, пропуская два пальца между шеей и воротником церковной робы. Даже в ночную вылазку, когда никто не мог увидеть, нарядную. Он тянет, не церемонясь с тканью, наверх и на себя, притягивая ближе.
«А вот и плавность движений исчезла.»
Приходится поёрзать, освобождая место, чтобы Агеро мог поставить сначала одно колено между его, а затем и второе. Баам не перестаёт тянуть воротник, заставляя придвигаться всё ближе и ближе. За спиной словно раскалённая печка. Хоть жар и утихает, но слишком медленно. Слишком много святости накопилось в статуе.
Даже остановившись, Баам не успокаивается — тянет, привлекая для поцелуя. А затем ещё одного. И ещё. Неторопливые. Тягучие. Ласковые. В губы. Такие, какие больше всего нравятся Бааму. Не шустрые укусы в шею, не страстное столкновение языков, не мягкие поцелуи в лопатки, словно капли дождя. Они ему тоже нравятся, но такие, словно десерты или нежные вечера наедине, ему нравились больше всего.
Агеро невольно срывается, пытается целовать более привычно, словно не может вынести подобного спокойствия. Словно обжигается о него. Каждый раз Баам отстраняется на пару секунд, возвращаясь после них.
Рука, медленно гладившая чужую спину, без предупреждения давит, заставляя сделать ещё один маленький шажок. Заставляя прижаться, а затем прижаться ещё крепче, когда рука, не сбавляя напора, проходится по всей спине. Агеро замирает, даже не дышит те несколько секунд, что нужны ему, чтобы прийти в себя.
Баам любит так — тесно друг к другу, прижаться и не отпускать, целовать до головокружения. Он и целует. Так, как ему нравится.
Мысль, кажется, мелькает у них одновременно, а может, Баам просто сам не заметил, как снова прочитал чужие мысли.
Они ведь на алтаре, верно? Святое место. Хоть и полуопустошённый, но сосуд, словно губка впитывающий энергию, что копится вокруг него. Можно навлечь на себя божественный гнев даже просто сидя на нём без должного уважения, не то что целуясь, тем более с демоном. Не то что занимаясь с демоном чем-то большим.
«Таким… осквернением… я ещё не занимался», нервно хмыкает Баам. Агеро наклоняет голову, шепча:
— Витражи непрозрачные. Двери запираются изнутри. Сейчас… — Пауза, чтобы втянуть воздух. — Сейчас ночь, у стен никого нет. Стены… стены не дают звуку утечь. Мне говорили, что тут даже пытать можно всю ночь, никто не услышит, даже… даже живущие рядом священники.
Баам отвечает ещё тише, не заметив, что заговорил вслух:
— Вам не нужно меня убеждать.
Подавив всплеск смущения, он кладёт в чужие руки смазку, отрывисто командуя:
— Подготовьтесь.
Первая дверь — сбоку, выходящая к жилому зданию, отсюда заходят монахи. Дверь маленькая, деревянный брус ложится в пазы, не давая двери сдвинуться. Вторая — парадный вход, отсюда можно зайти даже не перелезая забор, перегородивший территорию церкви. Брус большой, явно больше одного человека снимают перед началом проповедей. На месте. Дверь не поддаётся. Обманок нет.
Не хватало ещё чтобы их застали уже не за разговором. Если разговаривающий с невидимой сущностью священник может сойти за святого, видящего ангелов, то обнажённый, стонущий и извивающийся священник, с какой-то стати пришедший ночью в храм, вызывает мысли в лучшем случае о слабоумии. В худшем — об одержимости.
Подходя обратно к алтарю и избегая прикосновений к стульям, Баам встречается взглядом с Агеро, нетерпеливо добавившим уже третий палец. Весь его вид говорил, что быть одержимым демоном он вполне не против.
Подойдя достаточно близко, Баам перехватывает чужую ладонь — ни к чему хорошему подобное нетерпение не приведёт. Переводит на мягкие движения, плавные, заставляющие напрягаться из-за желания сделать иначе. Поцелуй в шею, тоже до издевательства мягкий, тем более не умаляет пыла Агеро.
— Пожалуйста, расслабьтесь
Баам знает: тому не терпится. Он уже хочет поддаться, привычно отпуская чужие руки с лёгким вздохом, когда вспоминает все те разы, когда ему самому не давали опомниться, вынуждая раз за разом хвататься за чужие плечи и бросать все силы хотя бы на то, чтобы не начать всхлипывать чужое имя. Заставляя потерять контроль.
Пальцы в перчатках почти не ощущают кожи, мягкости и шероховатости. Но зато Баам прекрасно ощущает впадину пупка, рёбра, которым из-за образа жизни хозяина не суждено заплыть зажиточным жиром, косточки на плечах. Не было бы ему так жарко, то, может, ощутил бы и тепло шеи, бьющуюся венку.
На руки в перчатках Агеро реагирует ещё ярче. Привычная смелость и раскованность теряются, притихшие под смятением. Раньше Баам всегда снимал перчатки. Раньше Баам не гладил его так. Раньше Баам не стал бы при подобной ласке сжимать кисть его руки, заставляя поддерживать нужный ему темп растяжки.
Раньше Баам не дразнил его.
========== Ты - то, как я молюсь. ==========
Агеро ожидал всего, когда безрассудно, спонтанно, но так желанно вытянул демона из логова, поставив лучшую приманку, до которой смог додуматься. Ведь, только подумать, Баам! Не стеснённый ни своими загадочными мотивами, ни обязательствами перед ним! Баам, делающий то, что действительно хочет! Разве не замечательно?