Уже позже в голову ему пришла мысль, что об алтарь могли разбиваться не крики, а кровь. Что ночь могла пройти в долгих, изощрённых пытках. Что под самоконтролем Баама могло скрываться совершенно что угодно, и простое связывание стало бы вполне безобидным вариантом. Но если бы его это остановило.
Баам его не убьёт. Не сам. Не так. А остальное… за года в городе он натерпелся и пострашнее. Хуже времени, когда его отравили во время сна Баама, и затем несколько дней даже с лечением его словно разрывало изнутри, уже не будет.
А если и будет — это ведь Баам. Значит, всё в порядке.
Вот только вместо ожидаемых ужасов он получил Баама. Того самого, из снов, нежного и ласкового до одурения, только уже в реальности. Реальности, в которой Баам не останавливается на поцелуях.
От одной мысли об этом ему хочется застонать. Вот он — открытый Баам, протяни руку и возьми! Вот только берут сейчас его. С непривычной нежностью, от которой сводит конечности, а сам он оказывается во всей своей какофонии эмоций и ощущений как слепой котёнок. Даже боль от прикушенной губы не помогает — всё тот же тёплый ворох, словно мягкий пух витает, загораживая обзор и гладя щёки светлыми пёрышками.
Мир замирает. Точнее, замирают чужие руки. (И когда темп течения времени в его мире стал задавать Баам?).
— Господин Агеро.
Баам звучит почти угрожающе. Ещё и назвал длиннее, не просто «Агеро». Кажется, что-то грядёт. Он уже открывает рот, чтобы отозваться, даже простым «ага», когда чувствует, что прокушенную губу обнимают чужие.
От неожиданности он застывает.
Баам не даёт ему отстраниться, придерживая за шею. Язык осторожно скользит по краям ранки, собирая кровь, от губ идёт приятное тепло.
«Чем-то», что грядёт, оказалась обычная забота.
Всё тем же тоном Баам произносит, отстранившись:
— Будьте осторожнее. Не причиняйте себе боль.
Агеро не знает, плакать или смеяться.
Ему стоило ожидать, что сокровенным желанием Баама окажется нежность.
***
Колено покалывает от прикосновения к алтарю. Затем начинает покалывать и другое — пока Агеро задыхается, вздрагивая от каждого его движения, Баам и сам залез к нему. Короткий поцелуй в шею — у Агеро вырывается стон. Рука скользит от плеча к плечу — ещё один. Баам не сдерживается, растягивая прелюдию, но и не пытается сделать её мучительной.
Агеро, кажется, и без этого еле держится: непривычно податливый, ощутимо подрагивает, когда он прикусывает шею. Порой мычит, словно пытаясь что-то сказать, но тут же закрывающий рот со стоном. «Словно перегрелся», мимолётом думает Баам, которому, наверное, никогда не было так легко. Свободно.
Четыре пальца свободно входят и выходят, когда Баам отпускает Агеро. Тот, к его удивлению, опадает, растекаясь по узорчатой ткани, которую и сминает одной рукой. На осторожное поглаживание лишь мычит, бросая вымученный взгляд на смазку неподалёку. С удивлением Баам отмечает, что Агеро сейчас даже не говорит.
С ещё большим — для того, чтобы вышибить краску на его лице, Агеро говорить не обязательно.
От первого же удачного толчка тот вскрикивает, почти рвя дорогую ткань под рукой. Баам сразу же останавливается, переставая ласкать кожу между лопаток, перетекая к самому уху:
— Господин Агеро, всё хорошо?
И без того розовые уши подсвечиваются красным, когда тот стонет:
— Именно, что хорошо!
Своды, рассчитанные на церковный хор, с охотой поддерживают голос Агеро, из-за чего Баам с паникой ощущает, словно источников звука несколько. От следующих стонов ощущение лишь усиливается — громкие, несдержанные, они одновременно и греют душу мыслью о том, насколько, должно быть, Агеро приятно, и прожигают щёки смущением — ну нельзя ведь так бесстыдно!
Как оказалось, можно — раньше, чем успевает сообразить, Баам ощущает на руке влагу.
«Ох», только и может подумать он, глядя на обмякшего Агеро, «Так быстро…». В резко наступившей тишине хриплое, отрывистое дыхание слышно особенно чётко. Вспотевшая спина приподнимается на вдохах и опускается на выдохах — лежит Агеро прямо на покрывале. Баам даже забывает о том, что сам возбуждён — ждёт, чем же ещё удивит его чужая реакция?
— Ещё, — хрипло, отрывисто, еле приподнявшись и повернув голову; Агеро ещё не пришёл в себя, но всё равно дёргается наугад, пытаясь это «ещё» получить.
Баам наконец отмирает, выходя из него и придерживая, чтобы тот не свалился с достаточно узкого алтаря. В голове начинают вертеться несмелые догадки. Вряд ли Агеро так завёлся из-за того, что они в храме, верно?
Проверяя свою догадку он переворачивает беспокойного Агеро на спину и наклоняется, поворачивая чужое лицо к себе. Большой палец медленно, непрерывно гладит щёку, пальцы легонько массируют виски.
Замирает.
Агеро смотрит на него почти не дыша, вопреки обыкновению даже не пытаясь податься вперёд для поцелуя. Взгляд то и дело перепрыгивает вбок, в сторону ладони на щеке. Через минуту Агеро не выдерживает и стонет, болезненно хмурясь. Дёргает головой, словно пытаясь вынудить погладить, и Баам не останавливает себя от того, чтобы действительно сделать это. Зарыться в волосы, коснуться кончиками пальцев кожи и начать осторожно массировать.
Агеро тоже нравилось так. Понравилось больше, чем-то, что было у них обычно. Понравилась неспешность, спокойная нежность, нечто настолько непривычное, но впечатлившее достаточно, чтобы…
И как ему теперь ждать ещё множество лет до чужой смерти? Теперь, когда он знает, что не один он хочет иначе? Теперь, когда увидел своими глазами, настолько Агеро разморило, насколько он нуждался в простой нежности? Теперь, когда видит в чужом взгляде ту же жажду, что он сам с таким трудом скрывал?
Теперь, когда от одной мысли о том, что после придётся вернуться к привычной маске, выступали слёзы, а сердце сдавило, словно тисками?
— Позже. Когда вы восстановитесь. — он прижимается губами к груди, плечу, шее, ощущая губами, как Агеро мелко подрагивает.
Как бы то ни было, страдать он будет завтра. Не сейчас, когда «можно» ещё не закончилось.
Отпускать Агеро до начала следующего дня он не планировал.
***
Ночь растягивается на долгие часы. Агеро, единожды распробовав, тянется к Бааму снова и снова, каждый раз замирая из-за того, что тот тянется в ответ. «Ещё», думает он, говорит он, умоляет он, шепчет он, ощущая зудящее горло, кричит он, сам того не замечая. Ещё — Баам целует, отвлекает. Ещё — Баам переплетает пальцы. Ещё — когда он ощущает, что эти пальцы тоже подрагивают.
Баам тоже стонет, но еле слышно, пряча лицо на его плече. Припухшие губы ощущаются на влажной, покрасневшей от укусов коже угольками, от которых кровь нагревается всё сильнее с каждым толчком.
Под конец Агеро уже не стонет — выдыхает чужое имя от каждой вспышки удовольствия. Только это и остаётся в распалённом сознании.
Баам, руки которого на боках, скользят ласково, чутко.
Баам целует шею, но не как он сам, широкими укусами, а одними губами.
Баам смотрит не него непривычно мягко, умиротворённо, словно кот, нашедший самое высокое и удобное место, как если бы Агеро после долгих ласк наконец вытаскивал его из скорлупки и любовался, наслаждаясь сладкими минутами между близостью и сном.
Баам, задавший непривычно спокойный темп, заставляющий прочувствовать каждое прикосновение, каждый толчок.
Баам, чуткий, нежный, хотя может быть сейчас любым, каким хочет.
Баам, который хочет быть чутким и нежным.
Баам, Баам, Баам, ни о чём другом он не может сейчас думать, да и, впрочем, не хочет.
Зато ему, пожалуй, впервые в жизни, захотелось отдаться чему-то (кому-то) без остатка. Это он и делает, даже, как положено, на алтаре. Вот только не богу, а демону, раз за разом это «всё» берущему.
На очередное «ещё» отстранившийся Баам протягивает куда-то руку и с смущённым удивлением выдыхает:
— Ох… Закончились?
Агеро не до того, чтобы понимать, о чём он. Протягивает руки и тянет обратно, целовать-целовать-целовать, пока не убедит продолжить. Баам притягивается, но, вместо того, чтобы ответить на поцелуй, поворачивает голову и прикусывает шею. Агеро вздрагивает, словно его прошибло молнией.