Баам не останавливается, кусая уже ниже.
***
Презервативы закончились быстрее, чем он успел это осознать. Вот Агеро, снова возбуждённый до предела, шепчет в поцелуй «ещё», а вот он тянется к пачке и понимает, что она пуста. За окном ещё темно, слышно их тяжёлое дыхание, колени и ладони припекает от алтаря, благо, всё слабее — соитие на алтаре считалось крупным грехом само по себе, то, что происходило оно с мужчиной, к тому же демоном, забивало последние гвозди в гроб. Осквернялся алтарь неохотно, после многовекового почтения, но верно.
Прекращать сейчас не хотелось. Хотелось остановиться лишь когда начнёт светать или кто-то из них не выдохнется. Вряд ли у них будет ещё один шанс в этой жизни. Разве что после неё, но до этого ещё нужно дотерпеть.
Потому — поцелуй, ещё один, спуститься от шеи к паху и продолжить иначе. Затёкшие уставшие конечности путаются, но он не спешит. Агеро возится, вдоволь ероша его голову, играясь с рогами, когда получает передышку от укусов. Обводит их пальцами, пытается сжать, но после лёгкого сопротивления проходя сквозь. Мимолётом Баам думает о том, что можно как-нибудь показать Агеро и классические рога, схожие со звериными.
Голова гудит от отдающихся ещё в памяти криков, чужие руки приятно сжимают, разминают её, и, забыв, что хотел сделать, Баам утыкается в чужой живот лицом, наслаждаясь. Вспоминает быстро, сразу, как пытается устроиться удобнее, тут же привставая, чтобы спуститься окончательно. Раньше он ласкать ртом ещё не пробовал, но помнил, как это делал Агеро. В любом случае, они настолько распалены, что сейчас единственное, что он мог сделать неправильно — не делать ничего, а научиться можно и в процессе.
Даже простые прикосновения языком заставляли заждавшегося Агеро глухо бормотать его имя, чего ещё можно хотеть?
И снова, как в начале этой ночи, Агеро не хватает надолго. Увлёкшийся Баам еле успевает отстраниться. Салфетки ещё остались, и перед тем, как вернуться к поцелуям, он наскоро протирает чужой живот.
Агеро, непривычно красный, смотрит на него, словно еле держит глаза открытыми, но не хочет упустить ни секунды. Баам замирает, ощущая трепет от такого взгляда. Он тянет чужую руку к своей щеке, трётся, сам не замечая, как улыбается всё шире и шире.
— Вам не обязательно только смотреть, хорошо?
Не думал он, что когда-то скажет подобную фразу Агеро, обычно более, чем раскованному в действиях. Но сказал. А Агеро лишь кивнул, и в кивке словно проскользнула робость, этой катастрофе совершенно не присущая.
Ощущая, как к его лицу прикасается и вторая рука, Баам прикрывает глаза и, преодолевая неловкость, еле слышно говорит:
— Мур.
Ему страшно открывать глаза, но чужие руки начинают дрожать слишком красноречиво. Неверие, благоговение, восхищение. Бааму больно на них смотреть, потому он сосредотачивается, частично меняя облик. Несколько секунд, и на месте рогов оказываются кошачьи уши. Он не помнил их точного строения, потому не был уверен, что получилось хотя бы похоже, но судя по тому, как Агеро чуть ли не утонул в восторге, аккуратно ощупывая и гладя их, это не было важно.
Важно оказалось то, как улыбается Агеро, по-детски искренне заворачивая одно из ушей. То упрямо возвращается обратно, из-за чего-то вызывая ещё большую бурю восторга. «Верно», думает Баам, мимолётно умиляясь, «Агеро любит сложные пути». Но ощупать уши можно и вслепую. Сейчас, счастливого до тихого, радостного смеха, Агеро хотелось целовать как никогда раньше.
И он себе в этом не отказывает
И всё же до рассвета они не дотягивают. Агеро засыпает, уплыв прямо во время долгого, расслабленного поцелуя. Понимать, что целовали его так, как целовал и он сам, оказалось до странного приятным.
Агеро засыпает с открытым ртом, ещё касаясь своим языком его, цепляясь за его плечи. Видимо, разморился, расслабился, сам не заметил, как засыпает. Баам ещё с минуту просто смотрит, пытаясь собрать свои мысли в способную к мышлению массу.
«Нужно отнести его обратно».
«И убраться», добавляет он про себя, замечая использованную салфетку на алтаре.
Убирается он почему-то в чужой комнате, сразу, как плотно укрывает Агеро одеялом и убеждается, что тому не будет холодно. Лишь поднимая небрежно брошенное перо, он вспоминает, что прибраться хотел не тут.
На алтаре не хватает нескольких свечей, смято и испачкано покрывало, а вокруг разбросаны салфетки и использованные презервативы. Баам никогда не чувствовал себя настолько неловко. Но, что бы он ни чувствовал сейчас, эта ночь того стоила.
Ночной холод начинает действовать на нервы. Только сейчас Баам понимает, что так и не оделся. Ходил голым.
Сил смущаться не оставалось, потому, осознавая, насколько он рассеян, он несколько раз проверяет и обшаривает всю церковь, каждый раз находя что-то новое. Несколько салфеток отнесло сквозняком почти к дверям. Некоторые свечи выпрямить и поставить обратно уже не получилось.
Заканчивает Баам уже когда начинает светать. В голове вертятся воспоминания и прикосновения, голос Агеро и белый шум. При обратном телепорте он почти промахивается, оказываясь опасно близко к стене, но даже это он замечает как-то погодя, больше взволнованный чужим теплом, что словно так и осталось с ним.
Идти до ванны, чтобы лечь на её дне, слишком далеко, и он без слов падает на кровать лицом в подушку. Лежит несколько минут, переваривая произошедшее. Ночь была долгой, истощающей: колени и локти до сих пор покалывало, голова кружилась. Чуть остыв, он вспоминает, как отражались от стен чужие крики, и поднимает руки, крепко сжимая подушку. Вжимается в неё лицом, ощущая вновь проступающий румянец.
Смущение и здравый смысл наконец ожили, взявшись за него с силой втрое большей, чем раньше. Если бы подушка не была рассчитана на то, чтобы её не проткнули даже рогами во время кошмара, она бы уже порвалась.
«Он… он вот так предложил…», в искреннем шоке думает он, «А я ещё и согласился?!», «Мы… мы и правда… всю ночь?», «Было так приятно», «И ему тоже», мысли вертятся в голове, каждая — словно молоток — разбивает его былое спокойствие на всё более и более мелкие осколки.
На воспоминании о том, как он отрастил кошачьи уши и мурлыкал в поцелуй, наслаждаясь чужой реакцией, он набирает воздух в лёгкие и кричит в подушку.
Когда он успокаивается достаточно, чтобы посмотреть на календарь, то почти обречённо думает об ещё одной встрече с Ли Су уже сегодня.
***
— Хотят изменить процедуру, но лишь усложняют вместо того, чтобы упрощать. Демоны привязчивые, нам просто деться некуда, по-любому количество заявок не уменьшится, несмотря на необходимость трёх письменных одобрений.
— Ох, да, это замечательно, — кивает Баам, пусто смотря в такой же пустой стакан.
Ли Су еле сдерживает смех, видя, как друг снова подносит посудину ко рту и в очередной раз вспоминает, что тот пуст.
«Баам, ты минут пятнадцать смотрел на него, неужели не заметил?»
— Что, хорошая ночка была, Баам?
Тот отвечает, словно не замечая смены темы:
— Ага.
— Давно тебя таким довольным не видел.
Словно петарда взорвалась, Баам осознаёт — дёргается, стукаясь и об стул, и об стол, почти сшибает стакан, до умильного краснеет и тут же пытается убежать.
— Я… Я возьму ещё попить!
— Может хотя бы бумаги получишь? Твой Учитель меня изрядно запугал, приказывая отдать их как можно быстрее.
Уже сделавший шаг от столика, Баам останавливается, теряя всё смущение и становясь серьёзным.
— Какие именно бумаги?
Ли Су достаёт из наплечной сумки объёмный конверт.
— Расскажешь? Печать на тебя настроена.
Ухо, напоминающее кошачье, дёргается, когда Баам подходит. Быстро открывает, достаёт бумаги, читает. Если Джин Сунг сказал, что что-то срочно, то откладывать это «что-то» на потом будет не самой безопасной идеей. По крайней мере для него, Ли Су.