После выдачи задания с него стали спрашивать отчёты. Пока только насчёт происходящего, хотя он уверен, что скоро ему придёт приказ сделать отчёты за все предыдущие года. Приготовиться к этому стоит заранее — после почти двух десятков лет работы ненаписанных отчётов накопилось немерено. Из-за этого он и пропадал, уделяя ночное и вечернее время увеличивая стопку бумаг, что день ото дня росла в его комнате.
Агеро скучал. Даже сказал об этом через пару дней, утыкаясь в его плечо лицом. Баам тогда мог лишь легонько похлопать его по спине — дальше могло стать ещё хуже.
— Не хочешь присоединиться? Горячая, — напоминает о себе Агеро.
Баам непривычно отстранённый и усталый, рассеянно качает головой:
— А я не очень. Вы начали писать письмо, то, что на самом верху, кому оно?
Агеро цыкает, погружаясь в воду глубже, вызывая ещё один кивок, уже умилённый — действительно надулся, хотя знал, что Баам откажется. Подойдя ближе, он ерошит влажные волосы, вкрадчиво повторяя:
— Кому оно?
Агеро, которого, видимо, головная боль отпустила не так давно, снова вникать в дела не желает, зато обнимает со всей возможной прытью, почти утаскивая Баама к себе. Мокнуть, тем более с чужим письмом, Баам не хочет, из-за чего и зависает, упираясь в края бадьи коленями и локтями.
— Ты прямо как кот упираешься, — шепчет Агеро, весело вытягивая его рубашку из штанов.
— Уверен, вы бы тоже не горели желанием купаться в одежде, — сжимает зубы Баам, не спеша прерывать короткую борьбу. Выскользнуть всегда успеет, а вот пообниматься, даже так, нет.
— Тогда разденься — просто отвечает Агеро.
— Агеро! — невольно вскрикивает Баам. Скорее от мокрой руки, коснувшейся спины, чем от чужих слов.
Тот тихо смеётся, разжимая руки.
— Просто прочитай мои мысли, хорошо? Не хочу об этом думать.
Бумажка медленно плывёт обратно к столу. Короткая разминка перед тем, как выполнить чужую просьбу. В последние месяцы Агеро просил об этом всё чаще и чаще. Не то боялся забыть что-то, не то стремился как можно быстрее освободиться, чтобы снова иметь время и возможность если не зацеловать, то хотя бы заболтать Баама.
Такое внимание согревало тоже.
Но дела есть дела.
***
Дороги замело, оставив Агеро наедине с прекрасным столом из резного дерева, стопкой бумаг, связанных с его жильём, покоившейся у его левой руки, и Баамом, мерно покачивающего ногой у руки левой. Тот, кажется, дремал, подтянув одну ногу к груди и уложив на неё голову. Редкое зрелище. Агеро оно нравится.
Вот только Баам не спит — отвечает, стоит только открыть рот:
— Это только начало зимы, после подобное будет происходить чаще. Потому, прошу, разберитесь с этими бумагами до того, как домовладелец начнёт создавать проблемы. Вас могут выселить.
Мысль о выселении Агеро нравится, пусть в его фантазии из дома вылетает именно домовладелец-скандалист, но озвучивать её он не спешит.
— Я хотел спросить о другом.
Баам даже открывает глаза. Умилительно сонный, приходящий в последние дни всё позже и позже. Прекрасный и прохладный с улицы, с маленькими капельками на щеках и волосах от растаявших снежинок.
«До чего же он красив», протягивает про себя он, невольно улыбаясь. На щеке остался след от колена, словно от подушки. Тонкие пальцы сжимаются, перебирая изящную резьбу.
— Господин Агеро?
Он подцепляет верхнюю пуговицу чужой рубашки.
— А синие у тебя есть?
Впервые за их знакомство Баам приходит в чём-то ином, чем привычная чёрная рубашка. И, кажется, замечает это лишь сейчас. Агеро улыбается шире, обнажая чужую шею. На этот раз не было даже галстука. Ещё одна пуговица — ключица.
Сонный Баам думает над его прикосновениями дольше, чем обычно, позволяя и прижаться губами к шее, и прикусить ухо, и, окончательно встав, потянуться к губам. Даже приоткрывает рот, но скорее по привычке. Агеро не напирает, целуя одними губами, пока Баам решает, положить ли ему руки на плечи или отстранить, скорее всего напомнив о работе.
Лопатки почти жжёт от чужих ладоней, заставляя застыть с приоткрытым ртом. Удивительно энергичный Баам сам прижимается, сам запускает пальцы в его волосы, заодно разминая кожу и вырывая тихий стон. Удивительно ярко отвечает, даже когда сам Агеро ещё не втянулся. Волна тепла прокатывается по нему, когда он прикрывает глаза, отдаваясь моменту. Баам редко бывает настолько активен.
Фиолетовая рубашка мнётся хуже, ткань совсем незнакомая, и, даже вытянув её из чужих штанов, гладить Агеро предпочитает поверх, привыкая к необычной фактуре. Баам спускает всё на тормозах, ещё раз прижимаясь к его губам. Ресницы мелко подрагивают, но глаза не открываются. Агеро тянется, чтобы их поцеловать.
И оказывается отстранён.
— Есть. А теперь продолжайте работать.
Ему стоило вспомнить раньше, что обычно следовало за такими вспышками тепла. Баам не баловал его, заменяя продолжительность качеством, и не давал зайти дальше, раз за разом отправляя к делу, которое по той или иной причине оказывалось не завершено к моменту поцелуя. Поцелуй-подбадривание, после которого даже самые сложные узлы немного ослаблялись, поддаваясь значительно легче.
Но сейчас узлов не было, зато был Баам, словно исчезающий с каждым днём. Приходит позже, уходит раньше, меньше говорит, часто смотрит в пустоту. Зато несколько раз Агеро тайком ловил его на ночных визитах, во время которых засыпать приходилось с экстренной скоростью — Баам продолжил украдкой приходить в те сны, уже даже не пытаясь их скрыть.
Агеро соскучился. И отпускать Баама из своих рук так просто не собирается.
— Работа подождёт.
Он расстёгивает третью пуговицу, с удовольствием подмечая свою метку, не успевшую сойти до конца. Когда-то давно Баам попросил не ставить их на местах, что нельзя прикрыть одеждой, и, хоть и с большим сожалением, Агеро сдерживался. Зато под одеждой…
Игнорируя всё на столе, он смахивает бумаги в сторону, делая исключение лишь для чернильницы, которую аккуратно закрывает. Кладёт руки на чужие бёдра — Баам оказывается на середине стола, приминая кончик документа.
— Это важные бумаги! Вам нужно разобраться с ними до конца недели, это сроч…
Баам спешит, готовясь возмущённо выскользнуть из его рук и наблюдать уже со шкафа, но Агеро бессовестно перебивает:
— Ты важнее. И срочнее.
Тут трескается даже самообладание Баама. Румянец медленно, словно пробиваясь с боем, разливается по чужим щекам. Не выдержав, Агеро коротко их чмокает. А потом возвращается к губам. Бумаги никуда не убегут. В отличии от Баама.
— Го…
Он, не думая, прерывает чужое возражение поцелуем, углубляя его. Баам, на удивление, не возражает, хоть и почти не отвечает. Видя, как он балансирует между «да» и «нет», Агеро проводит пальцами по чужой шее, с удовольствием ловя судорожный вдох.
— Баам.
Тот отворачивается, поджимая губы. Не смягчается ни от неспешного поглаживания спины, ни от ласковых укусов в начинающее краснеть под губами ухо, ни от узора, что вырисовывали его пальцы, неспешно спускаясь по бедру к колену. Но не уходит. И дышать начинает чуть чаще, еле заметно, но чаще.
«Упрямый», хмыкает Агеро. Но, возможно, ему удастся сдвинуть чужие весы в нужную ему сторону.
— А если так?
Парой движений он расстёгивает оставшиеся пуговицы, подвигает ногой скрипнувший стул, и быстрыми, чтобы его не успели остановить, поцелуями спускается к чужому животу. Штаны снимаются дольше, потому Баам успевает осознать и завозиться, пытаясь если не остановить его, то замедлить. Что приходится очень кстати — Агеро пользуется этим и спускает чужую одежду аж до колен.
Он успевает бросить взгляд на Баама, ловя непередаваемое выражение смятения, перед тем, как спуститься ещё ниже, оставляя чувствительный укус на тазовой косточке. Несвойственно себе, Баам лишь прикусывает губу, сжимая кулаки. Агеро неторопливо прикусывает чужой живот, оставляя метки, что хоть и побледнеют после, но всё равно будут напоминать о себе каждый раз, когда Баам будет раздеваться.