Агеро ждёт, когда Баам возбудится до конца, кусая напрягшийся живот ещё раз, когда ощущает попытку отстранить — ладонь давит ему на лоб. Чужой взгляд наконец полон решимости, которой полны и последующие слова:
— Вы не посмеете сделать это здесь. Дверь не заперта, место просматривается с улицы. Вы не знаете, какой бродяга может начать разносить о вас сплетни. В конце концов, что подумают слуги или даже сам домовладелец, когда увидит, что вы…
— Почтенно склонился над бумагами? — улыбается Агеро, приподнимая брови. Под чёлкой это, правда, видно не было.
— Господин Агеро! — возмущённо восклицает Баам, второй рукой собираясь подтянуть исподнее.
— Ты забыл, что без твоего желания никто тебя не увидит?
«Если кто-то войдёт, то видеть тебя буду только я. Весь этот вид, весь ты — только мне», думает Агеро, понимая, что Баам из-за возмущения снова подастся вперёд и прочитает его мысли. «Только представь, ты можешь стонать в голос, а мне нужно будет лишь наклониться чуть сильнее, чтобы не было заметно».
Баам вздрагивает, ловя образы, промелькнувшие в его сознании, и замолкает. Но лишь на секунду.
— То, что вы сами лишены стыда, не означает…
— Баам, если ты не хочешь, то можешь просто встать со стола, ты знаешь?
«Я тебя не держу, как ты видишь». Он даже руки поднимает, показывая, как именно.
Баам застывает. Видимо, эту карту ему крыть было нечем. На самом деле можно было даже не вставать, лишь оттолкнуться, чтобы взмыть в воздух, где Агеро его не достанет. Но Баам сидел, всё ещё держа руку на чужом лбу, не пытаясь даже отстраниться, как бы ни возмущался.
Видимо, переубедить в недопустимости происходящего он пытался не только Агеро. И дрогнувшие пальцы, соскользнувшие на темечко, тому ясное доказательство. Затянувшееся молчание прерывает тихий смешок, когда эти пальцы начинают легонько давить, вот только вниз, а не от себя. Мучительное смущение на лице Баама заставляет улыбаться даже лучше удачной интриги. Интригу он запишет и забудет, а чужое смущение будет хранить в памяти как сокровище. И, разумеется, вызывать раз за разом.
Возбуждённый Баам упрямо кусает губы, не желая стонать, и Агеро, с энтузиазмом и игривостью, его статусу не приличествующей, пытается это изменить. В тишине, прерываемой лишь завываниями ветра за окном да далёкими шагами слуг, Баам держится удивительно стойко. Агеро садится на стул, не отстраняясь, и с наслаждением слышит кряхтение, стоит ему резко опустить голову.
Шаги у двери заставляют их бросить взгляд вбок. Агеро прикрывает рот ладонями, как если бы задумчиво сцепил их во время решения сложной задачи. Баам смотрит на него со сдержанным ужасом и красными до невозможности щеками. Агеро отстраняется, под прикрытием рук неспешно лаская головку языком. Лучшего момента для стука в дверь, чтобы прозвучать, выбрать было нельзя.
— Входите, — намеренно задевает он Баама губами.
— Владыка Агеро, входную дверь занесло. — Агеро снова высовывает язык, отчего чужие бёдра ощутимо вздрагивают. Каждое следующее слово — юркое движение, вырывающее сдавленные вдохи. — Угольщик не может занести заказ, а чёрный выход вы приказали скрыть и никому не показывать. Владыка Агеро, может… разрешите открыть чёрный вход? Ненадолго, только слугу послать, чтобы завалы разгрёб.
Баам прикрывает лицо ладонью, явно не вынося всей насыщенности происходящего. Агеро жалеет, что не может оттянуть чужую руку, но у всего есть своя плата, потому он лишь задерживает дыхание.
Агеро открывает рот шире, медленно опуская голову в «кивке». Губы саднит от того, что он забыл их облизать, шершавая горячая кожа поддаётся под ними медленно, зато обратно — с куда большей охотой, оставаясь невесомым ощущением даже когда он, отстранившись, сглатывает, готовясь говорить.
Сердце греет знание, что тихий всхлип от «кивка» слышит только он.
— Спустите слугу через чердачное окно. — Лёгкое, незаметное со стороны касание. — Оно не законопачено. Войдёт вместе с угольщиком. — Ещё несколько движений языком. — После очистите всё пространство у дома. — И ещё. — И отогрейте, наконец, кабинет! — От непрекращающихся прикосновений украдкой то между фразами, то прям посреди, Баам дышит всё чаще, явно еле сдерживаясь от того, чтобы застонать. — Если ты думаешь, что это — тепло, то я разрешу тебе спать на чердаке. Потому что там будет лёгкая прохлада которую ты так любишь.
Когда Агеро словно бы разочарованно склоняется к самому столу, пользуясь его возвышающимися бортиками, Баам тихо вскрикивает. Разумеется, слышит это только Агеро. Слуга скрывается, почтительно закрыв дверь, а тихий влажный чмок, даже если и услышал, то предпочёл не обдумывать. Мало ли какие у господ причуды. И так сегодня на удивление рассеян, почти добр. Не стоит искушать судьбу.
Распалённый, стыдливый Баам, упрямо смотрящий в окно. Знакомое до покалывания зрелище, которое ему никогда не надоест. Сейчас достаточно совсем немногого, чтобы заставить стонать в голос, потому что настолько в сторону Баам смотрит лишь когда теряет контроль. Но сейчас ему интереснее другое.
— А ведь тебе понравилось.
Баам молчит, не соглашаясь, но и не отрицая.
— И ты всё ещё держишь руку у меня на затылке. Знаешь, если бы ты её сжал, я не знаю, смог ли бы отговориться сквозняком. А ещё ты мог отстранить. Или хотя бы попросить прекратить.
Баам молчит, пусть и смущённый не в пример больше прежнего. Хотя, казалось, куда уж сильнее?
— А знаешь, как-то кабинет запылился… хочешь, позову уборщика? Сможем продолжить при нём.
Баам, кажется, сейчас задымится.
— Господин Агеро!
— Да? — с видимым удовольствием отвечает он.
— Вы невыносимы! Пожалуйста, хотя бы доведите дело до конца перед тем, как…
Агеро улыбается так, что болят щёки:
— Довести какое дело? Говори точнее, а то я подумаю о том, что ты намекаешь мне закончить с бумагами перед тем, как перейти к десерту.
Попытки Баама выглядеть невозмутимым, попытки сделать вид, что совершенно не смущён тем, что произносит его рот, выглядят почти так же приятно, как совместное пробуждение. Агеро любуется им долгие секунды перед тем, как кивнуть и снова склониться, на этот раз не ограничивая себя ни в темпе, ни в прикосновениях. К его удовольствию, на этот раз Баам всё же стонет.
***
Настольная лампа заставляет глаза свербеть, словно пытаясь заставить их исчезнуть из глазниц. Отчёт за сегодняшний день, нет, месяц, в первую очередь. Остальное позже, если останутся силы. Носиться по всему городу, проверяя верность чужих догадок, чтобы скорректировать чужую линию поведения, почти так же сложно, как часами вспоминать мелкие детали и обходить, объяснять иначе все события, избегая дать хоть намёк на их отношения.
Через несколько дней ему придётся поспать, и, если его не подловит Агеро, то утром стоит купить ещё ручек и бумаги — старая начинает заканчиваться.
Головной боли у него определённо прибавится.
Уже через две недели он получит жёсткий дедлайн по сдаче отчёта, так нехарактерный для обычной работы. И дедлайн этот окажется намного ближе, чем он предполагал.
***
Многолюдные улицы раздражали толкучкой, редкими продавцами и попрошайками. Запахи города смёрзлись, но мерзкие потёки и подозрительные заледеневшие лужи вызывали не больше желания проходить с ними рядом, чем конский навоз. Агеро всегда ездил каретами, когда выпадала такая возможность.
Карету трясёт, и луч солнца из-за приоткрывшейся на повороте занавески мажет по бледной скуле Баама, задевая полуприкрытый золотистый глаз. Агеро тихо смеётся чужим словам, вынимая руку из муфты, чтобы поправить сбившуюся шторку. Взгляд его соскальзывает на чужую одежду, такую же, как всегда. Даже рубашка та же, знакомая.
— И не холодно тебе, Баам?
— Тела демонов могут переносить намного более низкие температуры. Это не самые холодные места, в которых мне доводилось бывать.