Агеро неопределённо кивает, подмечая, что на вопрос Баам так и не ответил. Не то из-за усталой рассеянности, не то из-за нежелания отвечать на вопрос, не то ради того, чтобы пояснить ещё одну деталь, что может понадобиться ему после смерти, пока не забыл. В повисшем молчании чужие глаза закрываются, дыхание замедляется, словно Баам урывал лишнюю минуту дрёмы для последующего бодрствования.
А, может, это была лишь усталость — чужие глаза покраснели, да и глаза самого Агеро от сверкающего снега начинали слезиться. От яркости, от ветра, от холода.
Белая накидка оттягивает плечи тяжестью дорогих мехов, не давая замёрзнуть даже на улице, не то, что в более-менее прикрытой карете. Снегопад раздражал, напоминая о том, что дорогие сапоги вновь будут утопать в белых заносах, что ленивые слуги постоянно забывают расчищать.
Разумеется, забывают слуги и протопить весь дом к его приходу. Хоть в коридоре изо рта и не вырывается пар, но засыпать при такой температуре Агеро бы поостерёгся. Баам за его спиной проводит рукой по двери, отчего еле заметная трещина зарастает, а лёгкий сквозняк, холодивший его руки, согретые ранее муфтой, почти пропадает.
«Или он замёрз сам», думает он, ещё раз оглядывая Баама. Бледный, заострившиеся черты лица придают вид зловещий, демонический, а пряди кажутся почти чёрными в сравнении с кожей. Почти прямые, они спадают на лоб. Агеро тянется их поправить, и, лишь касаясь, понимает, как промёрз Баам.
Для того, чтобы снять накидку, ему нужно одно изящное движение. Ещё несколько, чтобы накинуть её на Баама.
Тот удивлённо поднимает глаза. Кожа почти сливается с белоснежным мехом, волосы окончательно чернеют. Глаза выделяются двумя застывшими звёздами. Агеро поправляет её, нагретую изнутри, заставляя плотнее запахнуться на неподвижной фигуре. На Бааме она смотрелась… замечательно.
Будь его воля — замотал бы в меха и шелка и не выпускал бы, нежа у камина. В свои драгоценности замотал бы, достал бы кольца, держал бы чужую ладонь, примеряя, едва не пытаясь надеть их все сразу. Вытащил бы ягодный бальзам, остающийся и сладостью, и горечью на языке, и ощущал бы этот вкус в поцелуе.
Богатство, роскошь, драгоценности, это замечательно. Но главная его драгоценность стоит, непроницаемо глядя в его глаза. По виску стекает растаявшая снежинка, ладонь, словно плохо гнущаяся, аккуратно придерживает непристёгнутый край накидки совсем рядом я его ладонью.
Главная его драгоценность на голову превосходит все остальные, что он всегда мог бросить, когда те перестанут ему нравиться. Главная его драгоценность ценнее их всех вместе взятых.
И о своей драгоценности он собирался достойно позаботиться.
***
Термобельё спасает недолго, лишь не даёт конечностям замёрзнуть до стадии, где конечности перестают сгибаться, а кровь застывает острыми льдинками, при каждом движении оставляя собой синяки. Репутация демонов должна быть непоколебима, будь это экстремально низкие или экстремально высокие температуры. Он не лгал, было и холоднее.
Демоны не боятся холода, не боятся жары. Не имеют подобных мелких слабостей. Они выше этого. Демоны должны вести себя так, словно тела у них нет вообще. Ещё одно правило, о котором он однажды расскажет Агеро. Но не сейчас — волноваться ведь будет, согреть пытаться.
Но и так пытается. Смотрит на него сыто, смахивая капельки воды с меха, поправляя воротник. Баам расслабляется, глядя на эту сытость, и инертный разум застывает на этом лёгком чувстве при виде чужого умиротворения. Он не замечает, как Агеро подаётся вперёд, улыбнувшись чуть шире.
На самом деле замечает, но не понимает, что последует дальше.
Агеро касается его губ языком, прижимается к ним. И примерзает.
Запоздало Баам поднимает руку, вспоминая нужное заклинание, чтобы отстраниться можно было без жертв. Взгляд у Агеро непередаваемый, покрасневшие от холода губы и язык подрагивают.
— А говорил, что не холодно.
— Агеро, у демонов иная переносимость температур, — повторяет он, — Эта температура для меня безопа…
Агеро не слушает его, и мягко придерживает за плечи, не давая никуда уйти. Крик слуге принести горячий шоколад режет по ушам и заставляет немного поморщиться. Баам заканчивает уже ненужную фразу:
— …сна.
Недосып притупляет реакцию. Он понимает, что его взяли на руки, хоть и с некоторыми затруднениями, лишь когда Агеро уже делает пару шагов. Он думает, что так недолго и заснуть, а затем — что в предыдущем отчёте он должен дописать окончание, пока не завершил стандартной фразой, иначе события вызовут слишком много вопросов. После него стоит взять не следующий месяц, а попробовать описать сразу несколько; время было однообразное, можно просто…
Он выныривает из мыслей, лишь ощущая, как Агеро крепче сжал его, усаживаясь в просторное кресло. Нить рассуждения выпадает из его неплотной хватки, и он привычно вздыхает. Накидка уже не грела, но была мягкой и окутывала словно одеяло. Баам аккуратно, стараясь не задевать чужую кожу своей, кладёт голову на чужое плечо.
Он не будет спать. Просто немного посидит вот так.
Губ касается горячий шоколад, один пар от которого заставляет поморщиться — в резком перепаде температур тоже мало приятного. Но, если перетерпеть, то станет немного легче.
Первый глоток охлаждается ещё во рту, второй и третий прокатываются по горлу еле тёплыми, но четвёртый, пятый, шестой медленно отогревают грудь, а под конец крупной чашки он чувствует приятное тепло в животе. Разумеется, надолго оно не сохранится, но даже эти минуты он планировал смаковать до последнего.
Только приоткрыв глаза он видит радостный трепет в глазах Агеро. Верно. Ему бы стоило сейчас скинуть накидку и застыть в воздухе, говоря о чём-то полезном. Ему бы стоило выдумать отговорку, почему он вообще позволил себя нежить, почему так тянется сейчас к теплу. Стоило вести себя бодро, не показывая усталости.
Но отчёты прочитает от силы два человека, которые скрепят их друг с другом и отправят в архив. Никому не нужные, треклятые отчёты, из-за которых он забыл, когда в последний раз спал. А Агеро заботится. И заботу эту очень, очень хотелось принять.
***
Агеро задерживает дыхание, когда Баам открывает глаза. Не уходит. Сам ластится — положил уже голову обратно на плечо. Уходить и не собирается — тонкая ладонь выскользнула, но лишь для того, чтобы придержать сползающий край накидки. Вот-вот снова глаза прикроет, а то и заснёт. Вот так, без долгих попыток заставить его забыть о сне и утомить, и лишь затем любоваться засыпающим рядом.
Баам даже не вздрагивает, когда он запускает руку между полами, гладя всё ещё ужасно холодные бока. Когда Агеро замирает, тот лишь устраивается удобнее и расслабляется, словно не видя в этом ничего необычного. Словно не должен был сейчас начать ворчать или мягко остановить его.
Он запускает руку глубже, гладя ледяную спину, Баам тихо вздыхает. Плечо расслабляется, когда он сжимает его и мягко массирует. Переместив руку на грудь можно с удивлением почувствовать уверенное сердцебиение под холодной кожей. Переместив ниже — немного тёплый участок и расслабленный живот.
Баам наслаждается его прикосновениями, расслабляясь лишь сильнее, когда он начинает расстёгивать пуговицы рубашки. Расслабляясь лишь сильнее, когда он расстёгивает штаны, стягивая ещё одни под ними. Расслабляясь лишь сильнее от того, как он выводит узоры на чужом животе кончиками пальцев.
Баам возбуждается медленно, рука даже успевает замёрзнуть, пока скользит вверх-вниз, неторопливо обводя контуры тела. Болезненно сводит брови, крепче прижимаясь к нему, и рвано вздыхает.
Баам холодный даже под одеждой, но отрывистые вдохи у него выходят удивительно горячими. Ладонь сжимает край накидки сильнее, легонько подрагивая. Он накрывает её своей, заодно обнимая Баама за плечи крепче.
Агеро не знает, в чём причина этого. Сошлись ли звёзды удивительным образом, снизошло ли на него божье (дьявольское?) благословение или он сам не заметил, как наступил крупный праздник, но подарок был восхитителен — медленно Баам начинает покрываться румянцем, чутко реагируя на осторожные прикосновения. Рука не чувствует, становится ли Бааму теплее, но Агеро надеется, что да. Тем более что на чужом лбу через пару минут выступает испарина, к которой липнут короткие пряди.