Баам дышит всё более сбито, давая вырываться даже слабым, протяжным стонам.
Баам сам тянется к нему за поцелуем, прикрыв глаза, и мягко, неспешно целует, отвлекаемый убыстряющимися движениями его руки.
Отвечая на поцелуй Агеро думает: что бы ни стало причиной всего происходящего, ему стоит позже от души это нечто поблагодарить.
***
Баам стонет не столько из-за ласки, пока ещё не набравшей обороты и еле пробивающейся через подушку истощения, сколько от того, как мерзкое окоченение медленно отступало, какими горячими, почти обжигающими казались чужие ладони, от того, как само тело спохватилось и начало хоть и совсем немного, но отогреваться.
Вместе с ощущением от горячего шоколада, тоже согревавшего изнутри, ему так хорошо, что хочется плакать. Когда к этому прибавляется ладонь, мягко обхватившая член, он тает, не глуша стон даже прикушенной губой.
Как же он устал. Устал терпеть сонливость, холод, жажду ласки, капризы начальства и эти проклятые отчёты, что он писал по десятку за день. Агеро тёплый. Даже не так — Агеро тёплый. Рядом с ним размаривает словно в безопасности, и сдерживать себя становится просто невозможно.
Губы и язык отогрелись от горячего шоколада, но чужие всё равно кажутся горячими. И сладкими, словно перед тем, как дать горячий шоколад ему, Агеро отпил сам.
Баам даёт накидке соскользнуть, чтобы свободными руками вцепиться в чужие плечи. Накидка уже остыла, лишь напоминала о тепле, что хранила раньше, отчего плечи обдаёт теплом от нагревшейся комнаты, когда она соскальзывает. Недолго думая он подаётся вперёд, крепко, на грани с жадностью, обнимая Агеро.
Кажется, последняя его мысль, пока ещё оставались силы думать, пыталась прошептать что-то о недопустимости, но он её выбросил, не дослушав.
Только сегодня.
***
Агеро смотрит на выступающие клыки, когда Баам не закрывает рот, стоит разорвать поцелуй. Вид нечастый — хоть он и множество раз ощупывал их языком, но видеть их умудрялся лишь мельком, во время чужой речи или широкой улыбки. Не слишком большие, не слишком маленькие. Ни кабаньи, широкие и выдающиеся вперёд, ни вампирьи, описываемые как острые как иглы. Почти человеческие, лишь немногим больше. Кажется, он даже видел людей с похожими.
Хотя, в свете новых знаний стоило задуматься, были ли они вообще людьми.
Нога Баама опасно дёргается, впечатываясь в ручку кресла, когда тот вскрикивает от слишком смелого движения. Агеро придерживает его, прижимая к себе ещё крепче, чтобы случайно не поранился. На кресло было плевать — купит новое, даже если Баам расколотит его в щепки.
В груди нарастает благоговение. Он впитывает малейшие движения, всхлипы, туманность взгляда, тут же скрывшуюся за закрытыми глазами.
Баам редко бывает таким. Открытым. Не скрывающим реакцию. Если честно, почти никогда.
«Драгоценность», снова шепчет что-то чуждое человечности внутри. И сам Агеро кивает — Драгоценность, несомненно. Самая большая. Самая ценная.
Вскрикивающая, и шепчущая ему в шею его же имя.
Тёплая, почти горячая. Отогревшаяся наконец.
Мычащая в обессиленной истоме, когда он собирает семя с чужого живота, чтобы вытереть затем носовым платком.
Подтягивающая ноги, чтобы удобнее устроиться на его коленях.
Дышащая всё глубже и спокойнее.
Драгоценность.
Агеро подтягивает накидку, чтобы закутать в неё задремавшего Баама, свернувшегося на нём клубком. Другая рука, откинув платок в сторону, замыкает объятья, окончательно не давая Бааму свалиться. Шерсть сваливается под руками, и слугам придётся попотеть, возвращая её в прежнее, идеальное состояния. Но разве это его забота?
Его забота — тихонько баюкать котика, свернувшегося клубком на его коленях.
***
Глаза слуги, в очередной раз подливавшего в ванну кипятка, обретали всё более квадратную форму с каждым новым ведром. Агеро с наслаждением прикрикивает, жалуясь, что с таким кипятком он его скорее насмерть заморозит, чем согреет, и что ему стоит поторопиться и не валять дурака.
Баам, сидящий напротив, в углу, в который слуга и лил воду, сидит очень напряжённо, пока они снова не остаются одни.
— Драгоценный мой, а я ведь предлагал! Как всё оказалось просто, верно?
Вода вокруг Баама не успевала согреваться, сколько бы кипятка не лил слуга. Зато сам Баам на ощупь был почти тёплый. На этот раз Агеро не дал ему снова мёрзнуть, почти силой запихнув в ванну.
Баам промолчал, лишь щёки порозовели не то от смущения, не то от возмущения, а не то из-за воды, кажущейся ему горячей. Даже поворачивается к нему, лишь ощущая ногу на своей груди.
— Агеро, не при слуге.
— Я прогоню его через пару вёдер, как только вода будет оставаться тёплой.
Баам задумчиво кивает, но всё равно перехватывает его лодыжку и возвращает её в воду.
— Тогда и спросите.
Баам выглядел уже намного лучше — сон в тепле и покое пошёл ему на пользу — но всё равно до ужаса уставшим.
Агеро планировал исправить и это.
Комментарий к Драгоценность
Это была очень долгая глава. Агеро лет 40 с лишним, разбаловался на роскоши, дорвался, так сказать (эх а кто бы из нас не хотел того же).
Когда-то давно мне очень зашёл образ Короля(тм) который ухаживает и балует, пытается избаловать роскошью своего замкнутого любовника, чтобы и сапоги всегда тёплые, и объятья у камина, и что угодно - лишь попроси. А тот не слишком проникался концепцией богатства, думая о более важных вещах, вроде выживания своей ходячей катастрофы в отдалённой перспективе, но всё равно наслаждался заботой. Это достаточно сильно повлияло на мои вкусы, и мне больших сил стоило возможную сцену у камина уместить лишь как напоминание, воплотив изначально задуманные сцены.
Но, разумеется, богатства богатствами, а Баам важнее. Сломает кресло? Ну, новое заказать не проблема. Накидка помялась? Да пусть хоть порвётся, тут Баам ластится!
Агеро становится пушистым сытым котярой. На пике своего величия.
Баам… его добросовестность это его бич. Но порой даже она даёт осечку.
Кстати, да, Баам был в условиях, где даже термобельё не спасало, и заметка о лопающихся сосудах из-за замерзшей крови и синяках это из-за опыта.
========== Дыхание ==========
Из талантливого юнца, выскочившего на роль настоятеля, за пару-тройку десятков лет Агеро превращается в полуседого, уставшего кардинала, который всё чаще просто ложится к нему на колени, пытаясь перетерпеть головную боль, что становилась лишь хуже с годами.
Гладя чужую голову у себя на коленях, Баам вспоминает, как смешно это всё начиналось. Небольшая проблема с Настоятелем, от которой Агеро тогда перепугался от отказывающих ног и холодного пота, сейчас не заставила бы его даже вздрогнуть.
Словно чувствуя эти мысли, Агеро поднимает ладонь, прислоняя к щеке. Баам наклоняет голову, прижимаясь в ответ.
— А ведь ты совсем не изменился.
Чужая ладонь огрубевшая, с выступающими венами и порой опухающими к дождю суставами.
Баам улыбается, пропуская чужие волосы сквозь пальцы. Настроение у него удивительно хорошее.
— После смерти возвращаешься к молодости. Если только специально не старишь облик. — Его тихий голос звучит жутковато даже для него самого.
Холодные с мороза руки, словно руки самой смерти, заставляют забыться, проходясь по вискам, затылку, играя с волосами. Успокаивая.
***
Зимой мысли о смерти приходили чаще. Зловещие скрипы не давали заснуть, бьющие в окна метели пробуждали первобытный страх — словно зверь бьётся, а не природа. Агеро просыпался с кошмарами и засыпал с мыслью о жизни, тоже медленно становившейся кошмаром. Тени в углах шевелились, чужие лица начинали мутнеть и расплываться, пальцы часто била нервная дрожь.