Нелепо, но, слушая, она заплакала. «Ее лучи навевают мечты о тебе, милый мой…» Она вынуждена была отложить морковку и нож и стояла, уткнувшись лбом в кухонное окно, пока не перестала всхлипывать, а после, хотя слезы принесли большое облегчение, устыдилась своей слабости. Китс мог вызывать у нее слезы, но, оказывается, и Кейт Смит тоже.
Ни она, ни Бобби не очень проголодались, так что обед длился недолго. Она вымыла посуду, уложила Бобби чуть раньше обычного, и дальше заняться было нечем.
Послушала радио, попыталась читать, но в голову навязчиво лезли мысли о Харви Спенглере. Она отбросила книгу, встала и принялась ходить по комнате, куря сигарету за сигаретой. Если б был способ как-нибудь сократить вечерние часы!
Когда зазвонил телефон, это было так неожиданно, так удивительно, что она не сразу подняла трубку, подозревая, что это, наверно, Эва, но радуясь, что вообще кто-то позвонил, не важно кто. Это был Джордж.
— Я тебя не разбудил? — спросил он.
— Нет, я еще не ложилась.
— Знаешь, Алиса, — начал он тоном, не предвещавшим ничего приятного. — Я звоню потому, что мне нужно обсудить с тобой важную вещь.
— Давай.
— Со следующего месяца нам опять понижают зарплату и премиальные. Это значит, что я получу намного меньше, да что уж там, еще повезло, что меня вообще оставили на работе.
— Понимаю.
— Так что мы просто будем вынуждены экономить, Алиса. Увы, но придется тебе отказаться от загородного дома.
— Но он обходится дешевле жилья в городе.
— Алиса, я знаю, сколько ты платишь за одну аренду. Тебе известно, сколько платят другие? Известно, сколько плачу я?
— А во сколько… — Ее всю затрясло, пришлось держать трубку обеими руками. — Во сколько тебе обходятся твои подружки в Атлантик-Сити?
— Я… послушай, Алиса. Это тут совершенно ни при чем… Пожалуйста, попытайся быть благоразумной.
И она попыталась как могла. Она слушала его доводы относительно приличных, недорогих квартир в нью-йоркском Куинсе, понимая, что своим молчанием как бы соглашается на его уговоры или, по крайней мере выражает готовность оставить дом в Вефиле.
Но потом наступил ее черед, и она снова стиснула трубку обеими руками. Поначалу она едва осознавала, что говорит, чувствовала только, что хочет задеть его за живое и что нарастающие сила и ритм слов ведут ее к неизбежной кульминации.
— …И меня не волнует, скольких адвокатов ты привлечешь; я никогда больше не допущу, чтобы мой ребенок встречался с тобой и твоими… твоими шлюшками. Ты меня понял? Никогда!
Она бросила трубку и, когда мгновение спустя раздался звонок, не подошла к телефону; он позвонил еще десяток раз и умолк.
Ей почудился плач Бобби, и она быстро поднялась наверх проверить, но, кажется, он спал спокойно. Она бережно подоткнула одеяло и положила плюшевого мишку поближе к его голове, просто на всякий случай.
Спустившись вниз, она долго ходила по гостиной, стискивая руки, вновь и вновь перебирая в голове то, что хотела бы еще высказать Джорджу; постепенно возбуждение ее улеглось, и она тихо села в кресло.
Скоро ее мысли вернулись к фавну: интересно, как он смотрится сейчас? Иногда, если посмотреть на скульптуру при искусственном освещении после целого дня работы над ней, можно увидеть в ней что-то новое.
Полная луна освещала путь к амбару, и, когда она оказалась внутри, серовато-голубого сияния, проникавшего через фонарь, было достаточно, чтобы различить силуэт фавна. Он выглядел неплохо. Она включила свет и, как только мгновенное ослепление прошло, застыла на месте и долгую минуту стояла, кусая губы, смиряясь с разочарованием: все, что она сделала сегодня, никуда не годилось.
Но потом, отступив назад на несколько шагов и окинув фигуру прищуренным взглядом, заметила в ней кое-что обнадеживающее и вздохнула с облегчением. Она понимала, что это не более чем намек, но если завтрашний день будет удачным, то все может еще получиться.
Она взглянула на другие скульптуры: не требуют ли и они доработки, но скоро была вынуждена покинуть студию, потому что ей все чудился Харви Спенглер, стоящий рядом в своем мятом габардиновом костюме и с кошмарной сигарой, говоря: «Ты знаешь, насколько я разбираюсь в искусстве, Алиса».
Вместо того чтобы возвратиться в дом, она пошла в поле за амбаром — хотелось уйти как можно дальше от мыслей о Харви Спенглере, о девчонке Манчини, о Джордже и даже о Бобби.
И только лишь дойдя до высокой, спутанной ветром травы на склоне холма и остановившись, она снова заплакала, но теперь слезы не несли облегчения. Одно звучало в голове: строки другого стихотворения, любимого Уиллардом Слейдом: