— Да. Соедините меня с ним, пожалуйста.
Снова жужжание, щелчок поднимаемой трубки, голос другой секретарши; затем наконец раздался громовой голос с британским акцентом:
— Камерон слушает.
— Я… я звоню, чтобы узнать о мистере Стерлинге Нельсоне. Не могли бы вы сказать, когда…
— Если вы из «Грамерси риэлти», мне нечего вам сказать. Я же совершенно ясно объяснил вашим людям, что мы ни в коей мере не несем ответственности…
— Нет, я не… это не… Пожалуйста, я…
— Если вы другие его кредиторы, то мой ответ будет таким же. Мы ни в коей мере не несем ответственности за любые задолженности, какие он мог…
— Нет, послушайте, пожалуйста. Я звоню по личному вопросу. Я… близкий друг мистера Нельсона и просто хочу знать, можете ли вы сказать, когда он должен вернуться.
Мистер Камерон громко вздохнул в трубку, и, когда он вновь заговорил, голос его был уже менее резким, словно он почувствовал, что это действительно может быть личное дело, причем деликатного свойства.
— Понимаю. Но знаете, у нас тут возникла масса, мягко выражаясь, недоразумений в связи с деятельностью мистера Нельсона. По правде сказать, вы могли бы нам помочь. Вам что-нибудь известно о его местопребывании?
— О его местопребывании?
— Ну да. Есть у вас какой-нибудь адрес в Англии, по которому он доступен?
— Нет. Нет, у меня нет…
— И вы утверждаете, что он сказал вам… вы так поняли, что он намеревался вернуться в эту страну?
— Я… да, я так поняла.
— Боюсь, вас ввели в заблуждение. Срок действия американской визы мистера Нельсона истек, и мы предпочли не беспокоиться о ее продлении. К тому же после его отъезда нас стали осаждать его кредиторы, поэтому я позвонил в Лондон. В лондонском офисе ответили, что, едва объявившись там, он тут же порвал всякую связь с фирмой, а поскольку он и адреса никакого не оставил, мы лишены возможности разыскать его. Он поставил фирму в чрезвычайно затруднительное положение, но мы ничего не…
После Алиса не могла вспомнить, как ей удалось завершить разговор; она лишь помнила, что, опустив трубку, долго сидела как парализованная у столика с телефоном. Потом бродила по дому, глядя на вещи Стерлинга, трогая их, не плача и даже не испытывая желания плакать, понимая сквозь волны боли, что таким способом Стерлинг простился с ней. «Думаю, чем проще это произойдет, тем лучше» — и уже тогда он знал, что они прощаются навсегда. Знал — наверняка знал даже до переезда в Скарсдейл и вообще бог знает как давно, — что она будет бродить одинокая, брошенная среди его подарков, и наверняка надеялся, как всегда спокойный и проницательный, что она поймет.
Но она не поняла — и потому не могла плакать. Только ходила по комнатам, садилась, вставала и снова ходила, а в голове звучал голос мистера Камерона; и отказывалась, отказывалась, отказывалась понимать.
Было уже три часа, и она, все еще продолжая ходить по дому, постепенно представляла, что будет дальше. Она подойдет к окну и будет ждать Бобби — нет, еще лучше надеть дождевик, перейти Пост-роуд и ждать его там, а когда он появится и спросит: «Что ты тут делаешь?» — сказать: «Просто поджидаю тебя». И они вместе перейдут дорогу и войдут в дом. Потом глаза у Бобби станут очень круглыми, и он спросит: «Что с тобой, мама? Что-то случилось или что?»
Но она не скажет ему сразу. Аккуратно повесит их дождевики на плечики, чтобы просохли, и поинтересуется, как у него прошел день в школе. Но когда он снова спросит, что случилось, она не выдержит, опустится на колени и обнимет его. Крепко прижмет его к себе и — она знала, что к тому времени уже сможет плакать, — и скажет: «О Бобби, он ушел. Он ушел от нас и никогда не вернется…»
Так она представила это себе, так оно и произошло.
Глава третья
Если Скарсдейл был, как обещал Стерлинг Нельсон, обособленным очагом богатства, то Риверсайд, находившийся всего в нескольких милях от него, в Гудзонской долине, — обособленным очагом роскоши. Такого места Алиса в жизни не видела и сразу поняла, что ей хочется там поселиться. Это изменило бы всю ее жизнь.
Это был даже не городок и даже не деревня, а группа внушительных домов, построенных чуть ли не рядом с высокой стеной, ограждавшей огромное частное землевладение, носившее название Боксвуд — Самшит. И само имение, и ухоженный парк с прудом были делом рук воротилы с Уолл-стрит Уолтера Дж. Вандер Мера — человека, чья жажда уничтожить память о своем рождении на крохотной миссурийской ферме заставила основать новую династию здесь, среди призраков первых голландских колонистов на американской земле, к которым, как он верил, основываясь на скудных свидетельствах, принадлежали его предки.