— Хочешь сказать, что они тебе действительно нравятся? — спросила Мод, и ее глаза загорелись, как у счастливого ребенка. — Ох, не могу дождаться, чтобы сказать об этом Джиму; он-то их ненавидит. Как же он будет рад!
Она продолжала и продолжала говорить, остроумно и интересно, пока они опустошали бокалы с расслабляющим и развязывающим язык «Манхэттеном», за который категорически пожелала платить сама; Алисе пришлось дважды просить извинения, чтобы отлучиться позвонить Бобби и пообещать, что скоро будет дома, и, когда наконец Мод отвезла ее в Скарсдейл, они долго сидели в припаркованной машине, объясняясь в обоюдной приязни:
— Это было так чудесно, Мод. Пожалуйста, идем, пообедаешь с нами.
— Дорогая, я бы с удовольствием, но нужно домой, не то Джим и дети меня убьют. Но знаешь, я не выпущу тебя из машины, пока не пообещаешь мне одну вещь. Обещай, что приедешь к нам как можно скорей. Бери своего мальчишку, и проведем вместе уик-энд. Следующий уик-энд.
— Я бы очень хотела, Мод, но, правда, я…
— Обещай. Ты должна пообещать. Я приеду за тобой, договорились? Завтра позвоню. И еще одно, Алиса, — я, наверно, покажусь пьяной и глупой, но должна сказать тебе одну вещь, прежде чем отпущу тебя. Я просто не могу выразить, как много для меня значат эти занятия скульптурой. Честно, я чувствую — всегда чувствовала, — что ты просто распахнула передо мной целый новый мир, и хочу поблагодарить тебя за это. Вот теперь все.
И, привезя ее в Риверсайд и демонстрируя великолепие Боксвуда, Мод словно в свою очередь открывала перед ней целый новый мир.
— Ты уверена, Мод, что нам тут можно находиться? — спросила Алиса, когда они спустились с эспланады и пошли обратно по одной из вьющихся тропинок.
— Ну разумеется. Мы со старухой на «ты». Хотя… — она засмеялась в своей простодушной и стеснительной манере, что, среди прочего, особенно привлекало в ней, — хотя, пожалуй, это не совсем так. Она зовет меня Мод, а я ее — миссис Вандер Мер. Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь на свете звал ее по имени. В любом случае она хорошо ко мне относится, и уверена, что и ты ей понравишься. Единственный, кого следует остерегаться, — это Уолтер-младший, старший сын. Иногда он может быть милым, но по существу он чванливый осел. Джим называет его капиталистическим свиненком — говорит, что тот недостаточно крупная фигура, чтобы зваться капиталистической свиньей. Он, как это называется, — душеприказчик? Так, что ли? Не знаю. Во всяком случае, он главный и относится к этому очень серьезно. Ну вот: это то, что мне до смерти хотелось показать тебе. Идем.
И Алиса в приятном недоумении последовала за ней. Они обошли сзади великолепный дом, на который Мод показала ей раньше, — дом, построенный для Говарда Вандер Мера, второго из сыновей, пустовавший с тех пор, как Говард развелся несколько лет назад, — и Мод смело подошла к одной из задних дверей и открыла ее.
— Сейчас ты увидишь, что это такое, — сказала она.
— Ты собираешься войти внутрь? Ты, правда, думаешь, нам…
— Не в сам дом, там все заперто. Только в цокольный этаж. Идем.
Даже тут дом выглядел внушительно: чистые бетонные коридоры, вдоль стен которых высились груды вещей, оставшихся от распавшейся семьи (дорогие кофры, лыжи, картонные коробки с названиями модных фирм: «Бергдорф Гудман», «Брукс бразерс», «Аберкромби энд Фитч»), — но Алиса успела лишь мельком взглянуть на все это, как Мод потянула ее к низкой, футов пять, двери.
— Придется наклонить голову, — сказала она, — зато внутри увидишь нечто.
Войдя в крохотную дверь, они оказались в абсолютно пустом белом помещении, залитом дневным светом. Стены были отделаны белым лакированным деревом и все сплошь усеяны серо-черными пятнышками, словно их исчиркали лакрицей; окон в помещении не было, весь свет шел с высокого потолка, сделанного из стекла, армированного проволокой.
— Что это? — шепотом спросила Алиса.