— Прентис? Не спишь?
— Нет. — Он вскочил на ноги.
— Хорошо. Тогда пошли.
И Бернстайн подвел его к старому бюро с выдвижной крышкой, на столешнице которого горели две свечи.
— Часы у тебя есть? Отлично, сделаем так: ты недолго подежуришь, чтобы я мог поспать. Сейчас половина первого. В половине второго разбудишь Корниша, чтобы он сменил часового у входа. Понял?
— Так точно.
— В два часа поднимешь всех, в это время мы должны идти на угольную гору. О’кей?
— О’кей.
Прентис сел на вращающийся стул у бюро.
— А если кто придет оттуда раньше времени, жаловаться, что их не меняют, — продолжал Бернстайн, — скажи, что у тебя приказ придерживаться этого расписания. До двух часов мы никого сменять не собираемся.
— Ясно.
Он остался один, и от тишины, покоя и мягкого света свечей его стала одолевать дремота. Он хотел было опустить голову на столешницу, но решил не рисковать. Вместо этого снял с запястья часы, положил перед собой и уставился на секундную стрелку, ползущую по циферблату.
Прошло немного времени, и из тени возник Бернстайн.
— Все в порядке, Прентис?
— В порядке.
Бернстайн сел на другой стул возле бюро.
— Что-то не удается уснуть, — сказал он. — Посижу, пожалуй. Можешь идти досыпать, если хочешь.
— Нет, я тоже посижу.
Вскоре они уже беседовали, как старые друзья.
— Ты не очень-то ладишь с Финном, да? — спросил Бернстайн.
— Да, не очень.
— Меня это не удивляет. Финн не слишком умен. Я вижу, он не знает, что делать с такими, как ты.
— Что вы имеете в виду?
— Ну, ты человек несколько необычный, тебе не кажется? Почему, как считаешь, я выбрал тебя?
— Я думал, это случайно.
— Нет, не случайно. В сущности, мы с тобой схожи, Прентис. Мы люди с интеллектом, но это не тот интеллект, который в армии способны оценить. Если бы в армии оценивали по уму, люди с мозгами, как у тебя или у меня, были бы офицерами. Я часто думал над этим. Возьми, к примеру…
Внезапно кто-то схватил его за руку и сильно дернул, отчего он развернулся на стуле, — это был Крупка, насквозь мокрый и черный от угольной пыли, и Крупка орал на него:
— Прентис, урод, в чем дело? Где наша поганая смена?
Прентис вскочил и заорал в ответ, чувствуя свою чрезвычайную власть:
— А ну придержи язык, Крупка. Смена будет, когда я скажу. У меня на этот счет особый приказ…
Только тут, страшно медленно, он начал различать действительность и сон. Крупка был реален, свечи тоже реальны, таким же реальным было время на часах — 2:35, как бесспорно реальным было появление полусонного Бернстайна, вопрошавшего:
— Что, что происходит?
Значит, беседы на самом деле не было. Она происходила лишь в его голове, а, как он понял теперь, его голова до того самого мгновения, когда Крупка дернул его за руку, лежала на столешнице.
Всю остальную ночь, промокший и продрогший на вершине угольной горы, он содрогался от ненависти к себе так, что под ним скрипели куски угля.
Но это было его последним и тягчайшим унижением. Какие бы ошибки он ни совершал после этого случая, им милосердно не придавали значения; если он и оставался худшим солдатом в отделении, то по крайней мере этого не замечали. А вскоре одним памятным утром бремя неудачника перешло с него на Уокера.
Они шли всю ночь. Шли, избегая дорог, во тьме по местности, которая, как мрачно сказал им капитан Эгет, была вражеской территорией («Замечу, кто чиркнет спичкой, пристрелю на месте!»). Они шагали, сохраняя полную тишину, у каждого к правому плечу была прикреплена белая полоска бинта, чтобы идущий позади знал, куда идти. К рассвету они достигли пункта, отмеченного на карте Эгета, и большая часть второго взвода разместилась в теплом чистом крестьянском доме, где хозяйка согласилась согреть им воду для кофе, а потом и чтобы помыться и побриться. Но скоро они опять шагали по полям, и было ясное утро, понизу стелился туман, свежий воздух по-зимнему пощипывал отмытые лица. Впереди показались окраины городка, путь к которым лежал через болото среди множества низких пригорков, так густо заросших кустарником, что невозможно было идти широкой цепью: каждое отделение продвигалось гуськом, оставляя между пригорками мокрые тропы. Белый, сырой туман был столь густ, что в пяти ярдах не было ничего видно, и всякий силуэт, появлявшийся впереди, — дерева, куста или сарайчика, — казалось, таил в себе опасность. Когда они вышли на более высокое место, справа возникло огромное прямоугольное пятно, и едва стало ясно, что это амбар, как тишину на левом фланге разорвала пулеметная очередь.