Невыносимая вонь ударила Сэндис в нос. Ее не кормили, но кишечник работал исправно, и облегчаться ей приходилось в углу камеры. Откинув прядь свалявшихся волос, Сэндис собрала оставшиеся силы и села. По глазам ударил яркий свет, на голом теле высыпала гусиная кожа.
Она попыталась встать, но ноги не удержали ее, и она ничком повалилась на пол. Глухо всхлипнула.
– Убери их. Они ни к чему, – приглушенно произнес Кайзен, отмахиваясь от протянутых кем-то наручников. – Она полностью сломлена.
Вода в ванне была горячей, почти кипяток. Похоже, Зелна решила сварить ее заживо. Что ж, она сопротивляться не станет.
Старуха немилосердно терла ее, сдирая кожу и вырывая волосы. И только тело вокруг стигмы она омыла с благоговейной нежностью. Мыльная пена щипала глаза. Всякий раз, когда Зелна погружала ее голову под воду, Сэндис жадно глотала воду, чтобы утолить ненасытную жажду. Кайзен стоял поодаль и наблюдал. Взгляд его жег Сэндис почище раскаленного масла. Сэндис выдохлась, сил сопротивляться у нее больше не было. Оставалось одно – вернуться к роли идеального вассала. Может, тогда Кайзен накажет ее одну и пощадит остальных. Может, он смилостивится над ними. Может, Сэндис сумеет их защитить, хотя сама останется совершенно беззащитной.
Зелна выволокла ее из ванны, насухо обтерла жестким кусачим полотенцем и злобно обругала, когда Сэндис не смогла попасть в рукава рубашки с открытой спиной, отличительную одежду вассалов. Старуха одела ее, словно куклу, и запихала ее ноги в раструбы штанов. Исподтишка она колотила и щипала Сэндис до синяков, но в кровь не царапала, опасаясь вызвать гнев Кайзена.
Сэндис воспринимала происходившее вокруг как во сне, ноги отказывались служить ей, и Зелна, ворча и стеная на свою нелегкую долю, дотащила ее до обеденной комнаты, где столовались одержимые. Комната была пуста. «Интересно, который час?» – равнодушно подумала Сэндис.
Перед ней поставили тарелку с овсянкой, и Сэндис трясущимися руками схватила ложку и принялась за еду. Поначалу каша застревала в горле и увесистым кирпичом падала в пустой желудок, который затем сводило в мучительной изжоге. Но боль улеглась, как только она немного насытилась. Улегся и туман, что в последние дни стоял в ее голове.
Мысли прояснились, она трезво оценила свое положение и все вспомнила.
К горлу подкатил горький комок; она с трудом проглотила последнюю ложку овсянки, закрыла глаза, и слезы заструились по ее щекам.
Она вернулась туда, откуда сбежала. Под землю. К оккультникам. К Кайзену.
И Рон в самом деле бросил ее.
Тарелку унесли и кинули в раковину, чтобы после помыть. Шелест шелковой материи отвлек Сэндис и заставил открыть глаза. Перед ней, глядя ей прямо в лицо и подперев острый подбородок костлявыми руками, восседал Кайзен. Тыльная сторона одной из его ладоней была обожжена, и Сэндис с мстительным удовольствием подумала, что, возможно, эту отметину он получил от нее, в том проулке, когда она впервые вызвала Ирета. Голт, кисло хмурясь, топтался в углу, болтая жирными руками.
– Ну и свинью ты мне подложила, Сэндис, – молвил Кайзен, оценивающе глядя на нее. – Уму непостижимо, сколько сил, времени и денег я на тебя потратил.
Сэндис вытерла глаза.
– Позже мы обсудим, как ты и другие вассалы возместите принесенный тобою вред.
Это «и другие вассалы», словно ножом, полоснуло ее по сердцу.
Собрав все свое мужество, она прокашляла «Сколько?» – и ужаснулась, как хрипло и жалко звучал собственный голос, которого она не слышала уже несколько дней, и как тяжело оказалось держать голову прямо.
– Что ты там шепчешь, Сэндис?
Она выпрямилась, насколько позволял ослабевший позвоночник, превратившийся в вареную макаронину.
– Сколько ты ему заплатил?
– Твоему ненаглядному сообщнику? – Кайзен приподнял левую бровь. – Да он избавился от тебя за одну вшивую тысчонку.
«Одна тысяча». Для Кайзена – несущественно, мелочь, а для нее, повернись все иначе, – целая куча денег. «Одна тысяча». Неужели она так мало для него значила?