Сэндис мягко коснулась его локтя. Он приложил палец к губам: «Тсс!»
Ангелик, расточив, вслед за протопресвитерами, хвалы паломникам, проделавшим нелегкий путь, и превознеся Бога, стал беседовать с каждым пилигримом в отдельности. Голос его звучал слишком тихо, и Рон не слышал, о чем они говорили. Богомольцы благодарили Ангелика, благословляли его, припадали, рыдая, к его ладоням. Церемония затягивалась. Ангелик не торопился. Он не ушел, даже пообщавшись с последним из пилигримов. Священник, приведший паломников к Ангелику, озадаченно озирался, видимо, сообразив, что двух человек не хватает, однако прервать торжество обряда и отправиться на поиски не решался.
На Рона напала невообразимая чесотка: с каждой минутой тело зудело все сильнее и сильнее, но он не осмеливался пошевелиться. Он не осмеливался даже дышать. Сэндис крепко прижалась к нему, и первым порывом Рона было отогнать ее, а вторым – покрепче схватить за руку и напомнить себе, что на этот раз он здесь не один. Он не один.
Наконец – наконец-то – все кончилось. Паломники встали с колен, поклонились Ангелику, и священник повел их к лестнице. Сейчас их накормят, а тем, кто прибыл издалека, предложат переночевать. Ангелик провожал их отеческой улыбкой. Как только последний пилигрим скрылся из виду, Ангелик направился к задернутому пологом коридору, ведущему в опочивальню, или в кабинет, или еще куда – Рон не ведал.
Не заботясь о производимом им шуме, Рон откинул портьеру и выскочил в залу. Ангелик обернулся, недоуменно вскинул седые брови. Уголки его губ дрогнули; он хотел что-то сказать, но Рон его опередил.
– Привет, папаня, – развязно процедил он. – Соскучился?
12
Глаза Ангелика вспыхнули и мгновенно погасли – вот и все немудреное проявление родительских чувств.
Рон еще сильнее впился ногтями в те же порезы на ладони.
– Можешь не утруждаться. Я и так знаю, что ты собираешься сказать. – Как бы ни паясничал Рон, пытаясь все обратить в шутку, голос его резал, ровно ножом. – Ах, Рон, как же ты вытянулся. Ты стал настоящим мужчиной. Спасибо. Не надо.
– Он… твой отец? – прошептала Сэндис, переводя взгляд с него на Ангелика и легонько, словно перышком, касаясь его руки.
– Дитя мое! – Ангелик расправил плечи. – Все вы – чада мои. Полагаю, вы заблудились и отстали от других паломников. Не беда. Священники предоставят вам кров на грядущую ночь. А завтра вы возвратитесь сюда и вознесете хвалу Целестиалу.
Рон яростно заскрежетал зубами – еще чуть-чуть, и он сотрет их в труху.
– Мы тут не для того, чтобы бить поклоны Целестиалу, папаня. Мы хотим поговорить с тобой.
– Дети мои! – скорбно покачал головой Ангелик. – Боюсь, я очень занят. Поговорите лучше со святыми отцами.
Он повернулся к ним спиной и направился к пологу. «Повернулся спиной!»
Сэндис сжала руку Рона, шагнула было вслед за Ангеликом, но передумала и застыла в нерешительности.
– Я не понимаю, – жалобно покачала она головой.
– Да неужели? – вскипел Рон, сверля глазами спину Ангелика. Голос его сорвался на крик и встревоженным эхом откатился от стен просторного холла. – Когда протопресвитер становится Ангеликом, он превращается… Как это у вас называется, а? В «отче всех»? Он отрекается от своей семьи и поступает в услужение достославной башни!
И снова-здорово. Втемяшилось же Рону в голову, что на этот раз все пройдет по-другому. Но куда там. Да, отца назначили на этот пост, однако принять его он решил сам, добровольно, хотя и знал, что придется пожертвовать семьей и оборвать с ней все связи: и с женой, с которой прожил тринадцать лет, и с двенадцатилетним сыном. Он – их надежда и опора, их муж и отец – бросил их без гроша в кармане, подавленных и опустошенных. Он разрушил их благостную и обеспеченную жизнь, лишил их хлеба насущного.
Единственное, что оставалось Рону, – пойти чистить канализации. Какая-никакая, а работа, причем не задаром. Чтобы оплатить крышу над головой, они с матерью продали все, что только можно было продать, и переехали из своего уютного коттеджа в настоящий клоповник – меблированные комнаты внутри дымового кольца. Отец не вернулся. Не прислал им денег. И пальцем о палец не ударил, чтобы поддержать их.
Рон поначалу не поверил, что отец ушел навсегда. Он всегда отличался крутым и тяжелым нравом, но все-таки был его родителем. Он не мог просто взять и уйти и забыть о них, словно о дурном сне. И когда Рону исполнилось тринадцать, он отправился в паломничество в Лилейную башню. Мать отговаривала его, но он ее не послушал. Он хотел увидеть отца. Хотел убедиться, что Аделлион Комф, Ангелик, призванный на служение Господу, до сих пор страстно привязан к своему любимому сыну.