– Прошу вас, – Сэндис нежно отстранила Рона, – вступитесь за нас перед власть предержащими. Ведь у нас нет ни сил, ни влияния. А вы, я уверена… вы можете склонить их слух…
Однако земное воплощение Целестиала не склонило слух даже к этой просьбе. Внутри у Рона закипел вулкан.
– Тебе не о чем беспокоиться, дитя мое, – произнес Ангелик. – Как бы этот человек ни упорствовал в ереси, он в ней не преуспеет. Никакие ведовские обряды не призовут в наш мир столь невообразимое чудовище. Ни один вассал не выдержит воплощения чистого зла.
– Но, сэр… – растерянно заморгала Сэндис, и слезинки блеснули в уголке ее глаз.
Ангелик замахал на них руками.
– Уходите. Я не хотел бы принуждать вас покинуть сию святую обитель, но если вы станете упорствовать, я позову священников. А ты… – Он уставился на Рона. – Чтобы духу твоего здесь больше не было.
Миг – и Ангелик исчез за ведущим в коридор пологом. Открылась и закрылась дверь, щелкнул замок, и они остались одни.
Рон чуть не кинулся за ним вдогонку. С каким бы наслаждением он разнес ударом ноги эту чертову дверь в щепы, сгреб бы этого надутого святошу за грудки и влепил кулаком в его морщинистую физиономию…
Но нет, так не годится. Рон долго стоял, не шевелясь, приходя в себя и превозмогая душевный разлад. Если он не возьмет себя в руки, он убьет Ангелика прямо здесь, в Лилейной башне, и тоже загремит в «Герех».
– Рон.
Рон глухо заворчал.
Сэндис потянула его за рукав, шепнула:
– Рон! Кто-то идет.
Он заморгал, обернулся к лестнице. Ну разумеется, разве можно оставлять Ангелика одного. Мало ли кому еще взбредет в голову его прикончить.
Он потащил Сэндис обратно за портьеры, и они снова притаились в нише за легким занавесом. В отмытый добела холл вошла монашка, чтобы навести чистоту. Как только подвижница повернулась к ним спиной, они выскользнули из укрытия и прокрались к лестнице. Маленький священник, на которого они наткнулись, спросил, не потерялись ли они, но Рон быстро, не сказав ни слова, прошел мимо него, волоча за собой Сэндис. Он мечтал лишь об одном: как можно скорее выбраться отсюда.
Ловя на себе удивленные взгляды, он пролетел один ярус, другой, третий. Сорвал ленту паломника.
«Мама. Что станется с мамой?»
Он-то, дурак, размечтался, уцепился за слабую надежду, что отец им поможет, что сердце его смягчится, и он кинется на выручку семье, которую бросил.
И что теперь? Где он возьмет столько денег, чтобы перещеголять Эрнста Ренада? Разве можно перестяжать стяжателя?
«Она не сломится, – убеждал он себя. – Она сильная».
Вот и нижний ярус и выстроившиеся в ряд ботинки и туфли. Половины не хватает – видать, их хозяева уже на полпути к городу. Рон замер.
Город. Куда им податься? К Куртцу нельзя. К Рону – тоже. Остается квартира матери. Но если оккультники знают, кто он, значит, они знают, где живет его мать.
Он еле слышно выругался.
– Прости, Рон.
От ее слов у Рона мороз пробежал по коже.
Голову прошило тупой болью. Закрыв глаза, он сжал виски. Прежде чем пускаться в обратный путь, паломники могут отдохнуть в Лилейной башне, проведя в ней ночь. Одна только ночь пораскинуть мозгами и решить, что делать дальше.
Даже если он сбежит от Сэндис, от оккультников ему не уйти. Они от него не отстанут.
Да и не хотел он от нее сбегать. Хотя бы пока.
– Идем, – вздохнул он.
Рон повел ее прочь от ботинок и туфель, прочь от лестницы, к двум сестрам-послушницам в белом, вышитом лилиями облачении. Те сердечно приветствовали их и спросили, не хотят ли они поужинать. Наврав им с три короба, Рон выклянчил у них еще и отдельную комнату. Вряд ли отец будет возражать, даже если узнает, что они остались. Какое ему до них дело! Рон для него не более чем призрак.
Ну и ладно. Зато этот призрак до отвала набьет себе живот.
В сказочке, сочиненной Роном для святых подвижниц, Сэндис именовалась его женой, так что им выделили комнату с узкой – еле-еле вдвоем поместиться – койкой и огромным, раскинувшимся на половину стены арочным окном, сквозь которое лился яркий солнечный свет, чуть притушенный дымом фабричных труб. Сэндис сразу же подскочила к нему, оперлась на подоконник и уставилась в небо, сияя от счастья. Рон мешком повалился на стул возле двери и зарылся лицом в ладони. Зарубцевавшиеся ранки заныли от попавшего в них соленого пота.