Он замер, порываясь отстраниться, но понимал, что промедление лишь затянет муку:
— Прости, — сказал он. — Ты знаешь, я никогда не хотел…
— Я знаю, — перебила она, и в ее голосе прозвучало нечто, жуть как похожее на жалость. — Ты не виноват.
Его челюсть сжалась:
— Виноват.
— Я же сказала тебе перестать извиняться! — процедила она сквозь зубы. — Это не в первый раз и не в последний.
— Я знаю. Но этот раз должен быть последним, — жестко произнес он. — И я клянусь, я больше никогда не стану причиной твоей боли.
Печальная улыбка коснулась ее губ, когда он поднял глаза:
— Ты не можешь этого обещать, — сказала она.
— Могу. И обещаю.
Он был обязан ей этим. Обязан куда большим. Это он сделал с ней. Горячий укол стыда прополз по позвоночнику Седрика при мысли о той враждебности, которую он питал к Призраку — к ней. Ему за многое требовалось искупить вину.
Чистый бинт внезапно повис перед его лицом, зажатый в маленькой зеленой ручке. Седрик поморгал, едва не забыв о существовании Зефир.
— Спасибо, — сказал он, бережливо забирая бинт и снова обмотал его вокруг руки Элирии. Зефир похлопала его по плечу, и на секунду показалась метающейся, сомневающейся. Словно хотела что-то сказать. Впрочем, это чувство исчезло так же быстро, как появилось, и Зефир отправилась обратно на другую сторону залы прежде, чем он успел спросить. В его голове и так хватало каши.
Словно ощутив его мысли, Элирия положила ладонь поверх его руки, и тепло пролилось из этой точки. Другое тепло — не то, к которому он привык. Менее похожее на жар. Скорее… на свет. И пульсация в его груди лишь усилилась.
Если она и почувствовала нечто подобное, то виду не подала. Лишь продолжала держать Седрика за руку, произнося твердым голосом:
— Я кое-что знаю о том, каково это — носить внутри себя силу, которую не умеешь контролировать.
— А у меня едва хватает ума понять, что эта «сила» вообще взялась изнутри меня, не говоря уже о том, что ею можно управлять. Тебе следует держаться от меня подальше, — ответил Седрик, хотя, несмотря на то, что сам произнес эти слова, что-то в его груди взбунтовалось. У него не было сил привести угрозу в исполнение, увеличить расстояние между ними. Все внутри него, напротив, вопило сделать обратное. Поэтому вместо того, чтобы отпрянуть, он перевернул их руки так, чтобы ее ладонь оказалась сверху, и его пальцы легко заскользили по ее коже.
Она фыркнула:
— Я тебя не боюсь.
Он оторвал взгляд от ее ладони, где вычерчивал линии, и встретился с ее горящим зеленым взором:
— А может, стоит.
— А может, тебе пора перестать бояться самого себя? — Ее взгляд был непреклонен, пока она переплетала свои пальцы с его пальцами. Голос опустился: — Ты не один в этом. Мы так близко, я чувствую это. Так близко к финалу. Что бы ни произошло дальше, мы встретим это… вместе.
Вместе.
Это слово прозвучало нарастающим хором в его ушах, ослабляя затаившиеся остатки того, что сжимало его сердце. Впервые с момента пробуждения он почувствовал, что может сделать настоящий вдох.
— Мне жаль…
— Я клянусь Солярисом, Лунарой, Гайей и Ноктисом, Седрик, если ты еще хоть раз скажешь «мне жаль»…
Он сжал губы:
— Я постараюсь извиняться меньше, — произнес он спустя мгновение, а его губы смущенно поползли вверх, когда он вспомнил слова, которыми они обменялись в начале второго испытания, — если ты пообещаешь попытаться расслабиться, когда представится случай.
Губы Элирии сжались, щеки дернулись, и Седрик понял, что она борется со смехом. Он был искренне рад, когда она проиграла эту битву: сияющая улыбка озарила ее лицо. Это было похоже на первые лучи солнца, пробивающиеся сквозь тучи.
— Звучит как заведомо проигрышная сделка для нас обоих, — сказала она, и кривая ухмылка на губах Седрика расцвела, пока он сам не расхохотался.
Искренне, во весь голос.
Элирия уставилась на него, серебристые искорки в ее глазах подмигивали точно звезды в ветреную ночь:
— Он смеется! Считайте меня сраженной наповал! — Она пошевелила перебинтованной рукой, словно проверяя его работу, и в ее голосе зазвучало дразнящее веселье: — Огонь выжег твою угрюмость?
Вопрос был задан в шутку — попытка продлить ту легкость, что наконец пробилась между ними. Седрик это понимал. И все же слова ударили по груди точно молот. Напоминание о том, что он менялся — что он изменился с тех пор, как оказался здесь. Заставляя задумываться, насколько эти перемены были заслугой Испытания, а насколько — результатом того, что таилось внутри него и медленно просыпалось все это время.