— Удобно, — пробормотала Элирия, не в силах скрыть восхищение тем, как легко герцогиня повелевала магией бури.
Они вышли из тюрьмы и молча направились к центру города. Едва рассветало; облака окрасились в нежные оттенки серого, розового и голубого. В туманных деревьях пели птицы. Элирия наслаждалась этой минутой покоя… но это была лишь минута. Вскинув взгляд к небу, она увидела утреннюю звезду. Всё точно так, как описал Олли: яркая, злая. Врата откроются совсем скоро.
Они уже вошли в сады за городской площадью, когда Лаэлиана снова заговорила:
— Я не стану спрашивать, как ты оказалась за решеткой… снова.
Щеки Элирии обжег румянец.
— Но скажу лишь, что была рада, когда до меня дошли слухи о твоих очередных похождениях. Я прилетела сюда так быстро, как только позволили крылья.
— Смею ли я спросить, зачем?
Лаэлиана тяжело вздохнула:
— Чародейские Испытания вновь начинаются. Думаю, ты и сама это знаешь — я видела, как ты смотрела на утреннюю звезду. А личный оракул и лучшие прорицатели короля Лахландриса единодушны: северное сияние расцветет со дня на день.
Элирия с трудом сглотнула подступивший к горлу ком:
— Не хочу вас обидеть, Ваша Грация, но какое отношение это имеет ко мне? Вы лучше кого бы то ни было знаете мое отношение к Испытаниям. Пусть сияние расцветает, пусть Врата открываются. Мне плевать.
Лицо Лаэлианы окаменело. Её реакция заставила Элирию почувствовать себя так, будто она ударила пожилую женщину.
— Простите, я не…
— Катерина. Кит. Она решила пройти Испытания.
Слова извинений застряли у Элирии в горле.
— Нет. Что вы… Нет. Исключено. — Лаэлиана молчала, пока Элирия выплескивала слова в яростном смятении. — Она бы не стала. Нет. Только не после… Она не может! Вы не должны этого допустить. Вы обязаны её остановить!
По краям поля зрения Элирии заплясали тени. Самообладание стремительно рушилось.
Воспоминание нахлынуло мгновенно и беспощадно. Она увидела Эвандера с гордым лицом, на коже которого переливались краски, от солнечного света пробивающегося сквозь разбитые витражи. Он ухмылялся, шагая к Вратам, и замер за шаг до них.
Она помнила, как он повернулся, отыскивая её взглядом в толпе глазеющих людей. Элирия стояла в первых рядах, прижимаясь к его сестре и крепко сжимая ладонь Кит. Элирия помнила, как кивнула ему тогда, поддерживая. Она искренне верила, что он будет тем самым единственным. Что он победит.
Эвандер подмигнул ей, и его золотые глаза вспыхнули непреклонной решимостью. А затем он шагнул за Врата.
Больше она его не видела.
Видение, накрывшее её в камере, снова иглами кольнуло мозг: жуткие черные вены, прорастающие сквозь прекрасное лицо, и мука в его крике. Неужели он умер именно так? В боли, ужасе и одиночестве?
— Ты знаешь мою дочь, — голос Лаэлианы вернул Элирию в реальность, обжигая сухие глаза. — Знай: будь у меня выбор, я бы остановила её. Знай, что я пыталась.
— Заставьте её! Заприте, если придется! Прикуйте к кровати! Вы не имеете права пускать её в Санктум! — Слова сыпались из рта Элирии, хотя она сама понимала их бессмысленность. Кит всегда была непредсказуемой. Вольной птицей — куда более вольной, чем сама Элирия. Подчиняясь лишь порывам своего сердца, она шла куда хотела и делала то, что вздумается. Попытаться удержать её означало затушить её внутренний свет.
И все же пойти по стопам брата, шагнуть за Врата… Это казалось Элирии безумием даже для её взбалмошной бывшей подруги.
— Я пришла просить тебя… молить тебя поехать и поговорить с ней. Пожалуйста, заставь её передумать. Я сделала всё, что могла, сказала всё, что могла. Знаю, между вами прошлое, которое трудно перешагнуть. Я бы не хотела просить об этом. Но, как я уже сказала, сияние вот-вот вспыхнет. У меня совсем нет времени. — Герцогиня перевела дыхание, будто следующие слова давались ей с физической болью. — Я не могу потерять еще одного ребенка за Вратами.
Элирия выдохнула сквозь сжатые зубы:
— Вы не можете просить меня об этом. Мы с Кит не виделись с тех пор, как Эв… Эвандер… — имя застряло в горле, — …не вернулся. Мы не общались с тех пор… — Вина острой иглой кольнула загривок. С тех пор как она перестала отвечать на письма Кит. С тех пор как отказала ей в последней встрече, упрямо желая лишь одного: каждую ночь топить себя в пьяном угаре. — Я не могу.
Лицо Лаэлианы осунулось:
— Я знаю, о чем прошу тебя, дитя. Знаю, какие раны заставляю разбередить. Я не притворяюсь, что это справедливо, и не отношусь к этому легкомысленно. Но ты — моя последняя надежда, Элль, — умоляюще произнесла герцогиня.