В ее изумрудных глазах заплясали бесы:
— Давай так: ты расслабляешься, а я займусь делом.
— Звучит как проигрышная сделка для нас обоих.
— Как раз наоборот, — возразила она, вскидывая посох на плечо и поднимая тонкий бледный палец к зеркалу. — Это называется взаимовыгодной ситуа…
Она едва коснулась зеркала кончиком пальца, но этого хватило. Поверхность снова стала жидкой, и от точки касания поплыли золотые круги.
Седрик слишком поздно услышал ее резкий выдох.
Расплавленное золото мгновенно метнулось по запястью вверх, обхватило руку и поволокло Элирию за собой.
Седрик рванулся вперед, вытянув руку, пытаясь схватить ее, вытащить назад. Он опоздал на какую-то долю секунды: пальцы лишь задели несколько длинных прядей барвинкового цвета, прежде чем Призрака затянуло в позолоченную бездну. В комнате остался лишь резкий грохот: сброшенные посох и кинжалы Элирии со звоном отскочили от каменного пола.
Рябящее золото замерло, снова превращаясь в глухую стену.
Черт.
Седрика охватила паника. Куда она делась? Все должно было идти совсем не так.
Или так?
И тут его осенило: может, произошло не самое худшее? Разве он только что не жаловался, что застрял здесь с ней? Тогда почему пульс отбивает чечетку? Почему доспехи резко стали тесными?
Седрик с силой ударил кулаком в перчатке по стене — раз, другой. Камень содрогнулся. Рыцарь отступил на шаг:
— И это, по-твоему, единство?! — крикнул он в пустую комнату.
Словно отвечая ему, стена снова замерцала, и золотистый свет заплясал между замысловатыми витками нарисованных лоз.
— Пусти меня, — потребовал он.
— Ты уверен? — отозвался в его голове голос. Не жуткий, многоголосый гул Арбитра, а чей-то другой. Высокий. Детский. И пугающе знакомый.
По спине Седрика пробежал холодок. Он мотнул головой, сбрасывая оцепенение:
— Да, — ответил он, прижав ладонь к камню.
— Даже зная, с какой тьмой тебе придется столкнуться?
Рыцарь сглотнул:
— Я встречу все, чего потребует испытание.
Голос в его разуме одобрительно замурлыкал, и камень снова растаял, уступая место волнующемуся жидкому золоту. Седрик затаил дыхание, ожидая, что зеркало поглотит его так же, как Элирию.
Ничего не произошло.
Челюсти Седрика сжались. Он постучал перчаткой по зеркалу — звук вышел такой, словно он стучал по обычному стеклу.
— Что это значит? — спросил он вслух.
— Пока поднят щит, тропа закрыта. Сбрось свою броню, — пропел голос в голове, — и открой свою правду.
— Что значит… — Он посмотрел на свое отражение: на сияющую кирасу, на тяжелые наплечники. — Ты ведь в буквальном смысле, да?
Седрик готов был поклясться, что услышал у себя в голове ментальный аналог пожатия плечами.
Он закусил щеку. Элирии не пришлось снимать защиту, Испытание приняло фейри такой, какая она есть. Конечно, мягкий кожаный корсет и брюки, облегавшие ее стройную фигуру (не то чтобы он разглядывал, разумеется), совсем не рыцарские доспехи. Но неужели он должен поверить, что у самой закрытой и язвительной женщины в мире не было собственного щита?
Золото буйно и нетерпеливо забурлило. Наконец рыцарь принялся снимать доспехи. Первыми на пол полетели перчатки; Седрик размял затекшие пальцы. С глухим звоном упала кираса, и этот звон эхом отозвался глухим ударом в груди Седрика. Он привык к надежному, успокаивающему весу стали у самого сердца.
Деталь за деталью, броня опадала к его ногам. И когда он расстегнул последнюю пряжку, на него накатила странная легкость. Это не было физическим облегчением от избавления тела от тяжести металла. И уж тем более это не было чувством свободы.
Это была тревога… будто он лишился опоры.
Седрик снова взглянул на свое золотистое отражение. Он больше не был сэром Седриком Торном, чемпионом Кингсхелма, воспитанником и вассалом лорда Левиафана Черча. Он был просто… Седриком.
Эта мысль напугала его настолько, что на мгновение он захотел повернуть назад. Спрятаться в безопасность привычной личины и найти другой путь — какой угодно, лишь бы пройти дальше.
Оставить доспехи означало оставить те части себя, которые он понимал. Нужно идти вперед беззащитным и безрассудным.
Голым.
Уязвимым.
Он ненавидел это чувство.
Но Испытание требовало правды, а правде больше нельзя было прятаться за сталью.
Оставшись в одном дублете, штанах и сапогах, Седрик аккуратно положил свой меч и кинжал рядом с оружием Элирии, которое он заранее прислонил к стене подле своих доспехов. Жетон маны он заправил под воротник дублета, вздрогнув от одной мысли о том, что у него заберут и его.