До ушей донесся теплый голос. Певучий, мягкий, полный жизни. Седрик узнал его мгновенно. Он заполнил каждый затаенный уголок его разума, его души.
Он и не думал, что услышит его снова.
И когда этот прекрасный голос запел нежную, ласковую песню, его сердцебиение наконец замедлилось. Плечи опустились. Дыхание выровнялось.
Когда он снова открыл глаза, дверь бесшумно распахнулась. Золотистый свет вылился в ночь. Вдалеке еле слышно раздался смех. А где-то в глубине дома мать Седрика продолжала напевать колыбельную.
Прошлое Седрика обрушилось на него волной болезненных воспоминаний. Он мог видеть его, осязать его запах, чувствовавть его вкус. Свежий хлеб, остывающий на подоконнике. Сильная рука отца, сжимающая его плечо, ерошащая волосы. Льняные локоны матери, рассыпанные по спине, пока он гонялся за ней вокруг вишни.
— Иди, — подтолкнула его Алуэтт, и ее голос вернул Седрика в настоящее. Иллюзия была настолько живой, воспоминания настолько манящими, что на мгновение он почти согласился. Почти шагнул за порог.
Но правда о том, что кроется за этой дверью, таилась прямо под поверхностью — осколок стекла, готовый полоснуть по живому. Он не мог войти, не мог встретиться с тем, что, как он знал, ждало его внутри.
С концом его мира.
— Я не могу, — прорычал он, отшатнувшись от Алуэтт. Вытащив жетон из-под воротника, он мысленно шепнул древнюю команду и взмахнул рукой в сторону дома. Чешуйки синей краски осыпались с двери, когда та с грохотом прижалась к косяку и захлопнулась.
Он повернулся к деревьям, отчаянно пытаясь отыскать тропу, по которой они пришли сюда. Он вернется. Наверняка противоположная сторона того золотого зеркала лежит где-то в конце моста. Лучше встретить бесконечную бездну, чем это безумие.
Но куда бы он ни поворачивался, сколько бы шагов ни делал, Седрик снова и снова оказывался лицом к коттеджу.
Дверь отворилась шире, маня его. Призывая его.
— Ты не сможешь сбежать от этого, дитя мое, — произнесла Алуэтт тоном, холодным как зимний мороз. — Встреться с тем, что сломало тебя. Встреться со своей правдой.
Правда. Эти слова пробили страх Седрика.
«Сбрось свои щиты, чтобы явить свою правду».
Это все еще было испытанием. Испытанием Духа, как называл его Арбитр. Проверкой правды, испытанием воли.
Он выживал так долго — он пережил ту ночь — не для того, чтобы оступиться сейчас.
Сердцебиение било в ушах словно боевой барабан, пока он двигался к дому. Проходя мимо, он заглянул в оконное стекло, обрамленное плющом. Изнутри на Седрика смотрело испуганное, заплаканное лицо мальчика. В широко распахнутых золотисто-карих глазах читался страх.
А затем с тошнотворным рывком Седрик больше не смотрел в окно снаружи. Он смотрел из него наружу.
Комнату озарило теплое свечение. В очаге потрескивал огонь, перед ним стояли два потертых, уютных кресла. Запах жареного мяса и пышного хлеба забил ноздри Седрика, и его маленький живот заурчал.
— Седрик! — позвала мать, ее голос звучал легко и музыкально. Он обвился вокруг легких Седрика, выжимая весь воздух из груди. — Иди со мной, милый. Мы как раз собираемся ужинать.
Он повернулся. Увидел эти сияющие глаза цвета морской волны. Совсем как у Седрика, ее радужки обрамлял тонкий золотистый ободок. И на миг он не знал, что делать. Не знал, бежать ли снова, пытаясь вырезать себя из этого живого воспоминания, пока оно не превратилось в кошмар, или принять его. Обнять ее.
Его шаги часто застучали по деревянному полу, когда Седрик бросился в объятия матери.
— Ох, надо же! — воскликнула она, хватаясь за кухонный стол для опоры, когда Седрик врезался в нее, едва не сбив с ног. — Что это с тобой, мой маленький феникс?
Он пробормотал что-то невнятное ей в живот. Прошло несколько мгновений, прежде чем он наконец поднял голову. Мать ласково и все понимающе улыбалась ему — той самой улыбкой, которая, казалось, всегда предназначалась только для него.
Она была точно такой, какой он ее помнил. Соломенные волосы, свободно спадающие на плечи. Золотой кулон, который она никогда не снимала с шеи. Едва уловимый аромат лаванды. То, как она завязывала фартук — накрест поверх платья, бантиком спереди.
Но были и вещи, которых он не помнил. Или, возможно, это было то, на что он просто никогда не обращал внимания в детстве. Что тогда ничего для него не значило. Вроде темных кругов под ее океанскими глазами. Вроде кинжала, который она носила на бедре — носила всегда, вдруг понял он.