— Примите мои соболезнования. Он был очень приятным человеком.
— Ага.
— Это, наверное, случилось внезапно.
— Годы. Кашлял. — Кто-то спросил у него, с кем он разговаривает, и он ответил, ни с кем, а потом сказал: — Спасибо за звонок.
Я был ошарашен.
— Послушайте. У меня его альбом с вырезками. Он оставил его у меня.
— Хлам про старое кино? — Да.
Пауза.
— Оставьте себе. Этот хлам никому не нужен. Послушайте, миста, мне надо бежать.
Щелчок, тишина.
Я пошел убирать альбом в дорожную сумку и, когда на поблекшую кожаную обложку упала слеза, был поражен, обнаружив, что плачу.
В последний раз я остановился у пруда попрощаться с Благочестивым Дундасом и Голливудом.
По вечному настоящему пруда скользили, едва заметно шевеля плавниками, три совершенно белых призрачных карпа.
Я помнил их имена: Бастер, Призрак и Принцесса, но уже никто и никогда их бы не различил.
У выхода из отеля меня ждала машина. До аэропорта ехать было тридцать минут, и я уже начал забывать.
Пару лет назад я за несколько месяцев написал три повествовательных стихотворения. В каждом речь идет о насилии, о мужчинах и женщинах, о любви. Первое по времени написания переложение порнографического фильма ужасов, написанное строгим ямбическим пентаметром, я назвал «Съеденные (Кадры из кинофильма)». Оно довольно экстремальное (и в данный сборник я его не включил). Второе, пересказ ряда староанглийских народных сказок, называется «Белая дорога». Оно столь же жестокое, как и сказки, которые легли в его основу. Последнее по времени написания — история про моих деда с бабкой с материнской стороны и про магию сцены. В нем нет такой жестокости, но, надеюсь, оно пугает и тревожит не меньше, чем две первые части триптиха. Я гордился всеми тремя. Из-за прихотей публикаций они печатались в разные годы, поэтому каждое попало в антологию лучших рассказов года (все три были выбраны для американской «Лучшие рассказы года в жанре фэнтези и хоррор», английской «Лучшие рассказы года в жанре хоррор», к некоторому моему удивлению, на одно пришел запрос для международного сборника эротики).
«… Хотел бы, чтобы пришли вы ко мне однаждыВ мой дом.Я многое бы мог вам показать…»Моя невеста внезапно потупит взор —И вздрогнет.Ее отец, и братья, друзья отца —Сплошные вопли и аплодисменты.«А это — не история, мой милыйМистер Лис», — хихикнет блондинкаВ углу. Волосы у нее —Золотая пшеница,Глаза — серая туча, крутые бедра,Она усмехнется — криво и иронично…«Мадам, да ведь я не сказитель», —Склонюсь с усмешкой.Спрошу, поднимая бровь:«А быть может, вы расскажете нам?..»И она опять улыбнется.Кивнет.И встанет.И губы зашевелятся:«Городскую девчонку, скромницу, не красоткуБросил любимый — студент.Она залетела.Живот распухает, от сплетен уже не скрыться. Бежит к любимому. Плачет.В истерике бьется.А он по головке гладит.А он обещает:«Конечно, поженимся,Ясное дело, сбежимНочью к моей тетке —Она спрячет!»Дурочка верит —А, черт возьми, ведь видала,Как на танцульках смотрелОнНа хозяйскую дочку.(А та — хороша, и чиста, и богата…)Верила. Как же!Или — скорее — просто хотела поверить…Но — скользкое что-то было в его улыбке,В острых черных глазах,В модной прическе…Что-то,Что помогло ейУтромНа место свиданьяПрийти пораньше, на дерево влезть —Дожидаясь.(На дерево — ей — тяжелой?!Чистая правда.)Ждала до заката —И появился любимый.Крался в неверном, в первом вечернем свете.С собою принес —Простыню, нож и мотыгу.Работал в тени кустов терновника споро,Пел и свистал под сенью ветвей дубовых,Могилу ей рыл, весело напеваяСтарую песню…Быть может, напеть вам ее?»
Пауза.Все мы радостно рукоплещем —(Ну, может, не все…Похоже, моя невеста —Черные волосы, щеки, подобные розам,Губы кровавы —Кажется, недовольна.)Блондинка — а кто она, кстати?Попросту, думаю, гостья? —Поет:«И вышел лис в полнолунную ночь,И лунного света просить был не прочь —На многие мили, в светлую ночь,На мили лисьей дороги,Пока он дойдет,Пока добредет,Пока доползет до берлоги!На мили в ночь до лисьей берлоги!»Голос ее был чист и хорош, —Но голос невесты моейМного прекрасней.А после могилу выкопал он —Она невелика,И девица была невеличкой(Даже тяжелая, много больше не стала) —И обошел вокруг дуба,И все повторял(Она все слышала): «Здравствуй,Моя птичка.Здравствуй, моя любовь. Не опасны ль тебеЛунные ночи, мать моего дитяти?Здравствуй — приди же теперь в мои объятья!»И он одною рукой обнимал мрак ночи,В другой же сжимал свой нож —Короткий и острый,И все пронзал и пронзал имПолночный воздух…Она дрожала вверху,На ветвях дубовых.Боялась дышать.И все же — тряслись ветки.Взглянул он наверх — и сказал:«Проклятые совы!»И снова«На дереве — кошка?Эй, кис-кис-кис…»Она молчала. Вжималась в веткиИ сучья,В листья… И наконец, уже на заре,Ушел убийца — унес с собою мотыгу, простыню, острый нож…Ушел, проклинаяЗлую судьбу и удачу своей жертвы.Нашли ее на рассвете.Плясала по полю —Безумная, с листьями дуба,Вплетенными в косы.Пела она:«Треснула ветка в лисьем бору.Я увидала лисью нору!Клялся любить на множество лет —Видела я лисий стилет!»Говорят старики —У рожденного ею младенцаЛисья когтистая лапаВместо руки была, со страху, — шептали в деревне все повитухи.Не зря же сбежал студент!»Блондинка садится.Комната рукоплещет.Улыбка ее — струится, как тонкая змейка.Уже исчезла — а в серых глазахЕще длится.Смотрит.Похоже,Ей это все забавно.