Дым и зеркала

Мы сели у большого камня, и я пела Рите песенки все ля-ля-ля да ля-ля-ля под звуки трубы у меня в голове все ля-ля-ля да ля-ля-ля.

Ля-ля-ля-ля-ля-ля-ля-ля.

Ля-ля-ля.

Потом за мной пришли папа и мама и сказали, что мы едем домой. И что на самом деле все хорошо. Глаз у мамы был черно-красный. И выглядела она смешно, как тетя в телевизоре. Рита сказала ёк-ёк. Да сказала я ей, все ёк. И мы сели в машину.

По дороге домой никто ничего не говорил. Ритамаргарита спала.

С краю у шоссе лежал мертвый зверь, которого кто-то сбил машиной. Папа сказал, что это белый олень. Я подумала, что это единорог, но мама сказала, что единорога нельзя убить, а я подумала, что она снова врет, как это делают взрослые.

Когда мы доехали до Сумерек, я спросила, если расскажешь кому-то про свое желание, оно уже не сбудется?

Какое желание, спросил папа?

Желание на день рожденья. Когда задуваешь свечи.

Он сказал, желания сбываются, рассказываешь ты о них или нет. Всем желаниям можно доверять. Я спросила у мамы, а она ответила, слушай, что папа говорит, но таким холодным голосом, как когда приказывает мне уйти и называет при этом полным именем.

Потом я тоже заснула.

А потом мы приехали домой, и было утро, и я больше никогда не хочу видеть край света. Но перед тем, как я вышла из машины, мама тогда несла Ритумаргариту в дом, я закрыла глаза, чтобы совсем-совсем ничего не видеть, и пожелала, и пожелала, и пожелала. Я пожелала, чтобы мы поехали в Лашадную Долину. Я пожелала, чтобы мы вообще никуда не ездили. Я пожелала быть кем-то другим.

Я пожелала.

Ветер пустыни

Жил-был старик, чье лицо дочерна, до морщин
Солнце песков опалило давно — далеко…
Он говорил — он был молод тогда, и однажды
Буря его отнесла от каравана,
Что пряности вез, и много дней и ночей
Он шел по камням и желтым пескам пустыни
И видел лишь ящериц — да грызунов рыжих.
Но после он вышел к десяткам шатров золоченых
Иль ярких шелков. И женщина тихо ввела
Его в огромный шатер (пурпурный иль алый),
Пред ним поставила столик, поила шербетом,
Подушки ему подложила под спину, а после
Губами багряными к жаркому лбу прикоснулась.
Танцовщицы извивались — закрытые лица,
Бедра вращаются, словно песок под ветром,
Глаза — как колодцы меж пальм, и шарфы пурпурны,
Златые кольца… и он глядел на танцовщиц,
А слуги в молчаньи еду ему подносили —
Множество яств белоснежных и вин багряных.
А после, когда опьянел он веселым безумьем,
Вскочил он — и стал танцевать средь прекрасных танцовщиц,
Скакал он и прыгал, ногами в песок ударяя, —
Одну же он обнял и в губы впился поцелуем…
Но ощутил… иссушенный песками череп!
И все красотки в шелках обратились в скелеты,
Но так же плясали, но так же они кружились
В танце.
А он ощутил — как песок пустыни,
Город шатров с легким шорохом рассыпался
Меж пальцами… и, задрожав, он укрылся бурнусом,
И зарыдал — чтоб уже барабанов не слышать.
Проснулся — и был он один, он сказал: ни шатров, ни ифриток.
Лишь солнце палило, и небо казалось бездонным.
Давно то случилось, но выжил он — и поведал…
И он смеялся беззубо, и все твердил нам:
«И после я видел тот город шатров, и они колыхались
В дымке у горизонта — я видел, о, видел!»
Спросил я: «То был мираж?»
И он согласился.
«А может, сон?»
И он согласился снова.
Добавил: «Не мой то был сон, но лишь сон пустыни».
И прошептал: «Через год, когда немощен стану,
Пойду я сквозь ветер песками к шатрам из шелка.
На этот раз, сын мой, я с ними уйду навеки…»

Каков ты на вкус?

На предплечье у него была татуировка: маленькое сердечко красным и синим. А ниже — полоска розовой кожи: тут стерли имя.

Он лизал ее левый сосок. Медленно. Его правая рука гладила ее шею сзади.

— В чем дело? — спросила она. Он поднял глаза.

— О чем ты?

— Ты как будто… Ну не знаю. Витаешь в облаках, — сказала она. — О… вот это приятно. Очень приятно.

Они были в номере гостиницы. В ее номере. Он понимал, кто она, узнал ее с первого взгляда, но его предупредили не называть ее по имени. Он поднял голову, чтобы посмотреть ей в глаза, сдвинул руку ниже по груди. Они оба были голыми до пояса. На ней была шелковая юбка, на нем — голубые джинсы.

— Ну? — спросила она.

Их губы соприкоснулись. Ее язык танцевал по его. Она со вздохом отстранилась.

— Что не так? Я тебе не нравлюсь? Он, успокаивая, улыбнулся.

— Не нравишься? На мой взгляд, ты чудесная. — Он крепко ее обнял. Его пальцы охватили ее левую грудь и медленно сжали. Она закрыла глаза.

— Тогда в чем же дело? — прошептала она.

— Ни в чем. Все замечательно. Ты чудесная. Ты очень красивая.

— Мой бывший муж любил говорить, что я свою красоту растратила, — сказала она. Тыльной стороной ладони поводила вверх-вниз по переду его джинсов. Он подался к ней, выгибая спину. — Наверное, он был прав.

Он сказал, как его зовут, но она была уверена, что имя ненастоящее, выдуманное ради удобства, и потому отказывалась им его называть. Он погладил ее по щеке. Потом снова вернулся ртом к ее соску. На сей раз, облизывая его, он завел руку между ее ног, ощущая шелковистую гладкость кожи, и, положив пальцы ей на лобок, медленно надавил.