— Ман-ман, я. — только начала Мей, но Рахильда сразу же подняла ладонь вверх. — Успокойся, дитя, это все пустое, — ответила она спокойно и протянула ей руку.
— Пошли праздновать возвращение нашего друга.
Трима удивили их слова. Даже глупец бы понял, что утром произошло нечто, о чем не решаются заговорить в его присутствии. Несмотря на все свое любопытство, Трим вежливо промолчал. Он лишь проследил, как женщина повела его подругу к месту праздника и сам отправился за ними.
Рахильда, как и принято, села во главе стола. Ее своеобразный трон, украшенный листьями папоротника и цветками адониса, стоял прямо по центру. Сквозь языки пламени она с горечью смотрела на стул Охотника, пустовавший в этот вечер.
— Знаешь что, дитя? — обратилась она к внучке, когда та собиралась сесть рядом с ней. — Сядь напротив. Займи место отца.
Слова Старейшины услышали другие цыгане. Они украдкой взглянули на них, ожидая, что будет дальше. Мей сразу же почувствовала их взгляды на себе, поэтому не стала противиться просьбе бабушки. Она быстрым шагом обошла столы и села напротив нее, сразу же опустила голову, чтобы не видеть на себе взглядов.
— Ты теперь новый Охотник? — удивленный голос Трима прозвучал слишком громко, когда он сел рядом с подругой. Та вздрогнула и сразу же повернулась к другу, приложила палец к губам, прося быть тише.
— Еще нет, — шепотом ответила она и убрала руку. Сказать что-то ещё она не решилась, ведь к ним с подносом подошла Сэра. Девушка с широкой улыбкой встала между ними и сразу же стала накладывать им еды.
— Сегодня такой чудесный вечер! — воскликнула она и осмотрелась по сторонам. — Трим, тебе повезло вернуться в мир наш этим днем. До Возрождения успеешь отпеть праздничные песни с нами на посвящении Мей.
Сэра говорила это с таким воодушевлением, будто её саму собирались посвящать в Охотники. Оно было и неудивительно, ведь каждый из цыган радовался за Мей, как за себя. Кроме нее самой.
Когда Сэра покинула их, Трим наклонился и задал вопрос: — Что не так?
— Я бы с радостью разделила это с тобой, но сама понять не могу, — ее голос был тихим и медленным. Она смотрела на огонь, в который цыгане подкидывали дрова. Жар его был так силен, что будто обжигал ее щеки.
— Почему ты так себя странно ведешь?
— Мысли не покидают меня.
— Так давай поговорим об этом.
— Нет смысла лить слезы по ушедшему и неизбежному, это ничего не исправит. Давай выпьем за тебя, — с этими слова она приподняла бокал с соком. Ее лицо совсем не излучало радости, как в прежние дни, что сильно огорчало Трима.
За жестом девушки неожиданно начали повторять и другие цыгане. Они быстро схватились за свои бокалы, как того и требовали обычаи.
Последней это сделала Рахильда. Она поднялась с места, огляделась по сторонам, внимательно изучая лица своих людей, и остановилась на Мей: — Сегодняшний день по-настоящему благословенный. Он был послан во благо, ведь наш табор пережил немало невзгод за последнее время.
В огненном блеске силуэт Старейшины был более пугающим, чем утром. Мей не могла держать связь их взглядов и вновь опустила голову. Этот жест был воспринят некоторыми как оскорбление. Кто-то из цыган посмел встать и хотел было пристыдить девушку, но Рахильда остановила его. Жестом указала ему на его место, затем продолжила свою речь, будто ничего не произошло: — Но возвращение Трима, нашего старого друга, дает нам в очередной раз понять, что закон Вселенной прост. Есть плохое и есть хорошее, и одно всегда следует за другим. Так давайте же в этот вечер выпьем за нашего друга, подарившего нам надежду на лучшие дни. За Трима.
— За Трима! — восторженные возгласы людей заполнили поляну. Трим неловко улыбнулся, благодаря их за такой прием.
— За тебя, Трим, — сказала ему Мей, но голос ее был пустым.
Торжество украсила звезда, которая зажглась над праздничным огнем. Люди, от мала до велика, обрадовались этому как великому чуду. Они начали хлопать в ладоши, кричать от счастья и смеяться.
Сама Рахильда не могла пропустить это. Она широко улыбнулась и крикнула: — Сегодня с нами празднуют Боги, друзья!
— Да будут танцы! — подхватил кто-то.
Всеобщий настрой давил на Мей. Она смотрела на цыганок, ее сестер, которые спешили к огню танцевать. Она наблюдала за движением братьев, схвативших инструменты и начавших играть. Она глядела на веселящуюся толпу и понимала, что она так не может. Она сидела на месте отца. На месте Охотника, которого они так и не предали водам. И, как бы она не старалась, радость в ее душе не возникала в этот вечер.