Дым и зеркала [сборник]

в его глазах, черных и жгучих, и рыжине волос. Что-то
толкнуло ее с утра
пораньше отправиться в их потайное местечко,
под дубом,
и взобравшись на дерево, ждать.
В ее-то положении.
Возлюбленный крался в тени, прячась от света,
с ним была сума,
из нее достал он мотыгу, нож, простыню.
Работал он споро, копал
возле терновника, под дубом,
тихонько насвистывал, рыл ей могилу, напевая
старую песню…
Спеть ее вам, люди добрые?»
Она умолкает, а мы все и хлопаем, и кричим,
ну, может, не все.
У моей нареченной волосы черные,
щеки как персик и алые губы,
вид недовольный.
А красавица (Кто она? Из постояльцев, должно быть.)
поет:
«Вышел лис в сиянии ночи,
И стал у луны просить что есть мочи
Лунного света,
Чтобы всю ночь идти до рассвета,
Ведь до логова так далеко!
Э-о! Э-о!
Ведь до логова так далеко. Э-о!»
Голос ее так сладок, но у суженой он еще слаще.
«И когда могилка была готова,
Маленькая могилка, ведь она была невеличкой,
Даже и с брюхом,
Стал он расхаживать взад и вперед,
Ходил вокруг дуба, подбирал слова:
Доброй ночи, крошка, любимая,
меня в лунном свете так к тебе тянет,
к тебе, с ребенком под сердцем. Иди, обниму.
И обнимал он полуночный воздух рукой,
в другой сжав короткий, но острый нож,
и ударил ножом во тьме ночной,
раз и другой.
На дубе дрожа, она наблюдала, стараясь потише
дышать,
Но дереву дрожь предалась. Взглянул он наверх
и сказал:
Держу пари, это совы,
А потом снова: Иль кошка
забралась? Эй, киска… Она замерла
и не дышала, в дерево вжалась. На рассвете
взял он мотыгу и нож
и ворча и ругаясь
двинулся прочь.
Нашли ее в поле, бродила она
И была без ума.
Листья застряли в ее волосах,
Песнь на устах:
Ветвь сгибалась,
Ветвь ломалась.
Я видела нору,
Что вырыл Лис.
Поклялись любить
И вместе жить.
Я видела нож,
Что вынул Лис.
Говорят, у ребенка
лисья лапа вместо руки.
Со страху, ворчат повитухи. А школяр сбежал».
Она садится, хлопают все.
Улыбка замерла в уголках губ: но мне известно,
Что я найду в ее серых глазах. Она смотрит,
ей интересно.
«Я читал, на Востоке лисы преследуют священников
и ученых,
принимая облик женщин, домов, гор, богов
и процессий,
но их выдают хвосты», — я начинаю,
но отец суженой прерывает.
«А ты, моя радость, ты сказку хотела
Нам рассказать?»
Невеста краснеет, щеки алее роз:
«Хотела, отец. Но только не сказку, но сон,
что мне снился».
Голос ее тих и нежен, голос чарует,
А там, за окном, звуки ночи: ухают совы,
но, как говорится, коль живешь возле леса,
сов бояться тебе не с руки.
Она на меня взглянула.
«Ах, это вы! В моем сне вы примчались, позвали:
Радость моя, пойдем ко мне в дом,
Вниз по белой дороге.
Ты столько всего
Увидишь в пути!
Я спросила, как ваш дом найти,
Вдоль белой дороги, длинной и темной, в тени дерев,
где днем все желто и зелено, а утром и вечером тьма.
И ночью
черным-черно; нет лунной дорожки на белой
дороге…
Сказали вы, мистер Фокс, и мне это странно, но сны
так предательски четки и темны,
что можете вы зарезать свинью, и тушу ее
привязать к седлу черного жеребца.
И вы улыбались,
да, мистер Фокс, и красные губы блестели, сверкали глаза,
зеленые, что ловят девичьи души, и желтые зубы,
что сердца их разрывают».
«О Боже», — я улыбался. Глаза все застыли на мне,
не на ней,
хоть говорила она. Глаза, о, глаза.
«И вот, в моем сне, мне мнится, как будто я еду в ваш дом,
куда вы так часто меня приглашали,
пройтись по полянам и тропкам, увидеть запруды,
скульптуру из Греции, тис,
тополей аллею, и грот, и беседку.
И вот в моем сне, во сне я не хотела
идти туда с компаньонкой,
с отцветшей, сморщенной девой, которая не сможет
оценить ни ваш дом, мистер Фокс;
ни бледную вашу кожу, ни глаза-изумруды, ни уговоры.
По белой дороге я поскакала, по кровавому следу,