Дым и зеркала [сборник]

и несмешно. Его неловкость и странность,
вот на что мы пришли смотреть.
Бестолковый лысый очкарик
немного похож был на деда. Но наконец он ушел.
Танцовщиц ряд длинноногих сменил исполнитель песни,
которую я не знал. В зале сидели
все старики, как мои, усталые пенсионеры,
и все они были довольны. Дедушка в перерыве
очередь отстоял за шоколадным мороженым. Съели
мы свои порции, когда уже гасли огни.
Поднялся пожарный занавес, а потом настоящий.
Вновь танцовщицы вышли на сцену,
а затем прокатился гром, и дым заклубился;
из дыма возник человек и кланялся. Мы захлопали.
Вышла дама, сама улыбка, переливаются крылья,
мерцают. А пока мы следим за улыбкой,
у фокусника на кончиках пальцев вырастают цветы,
и шелка, и флажки.
Флаги всех стран, локтем толкнув, сказал дед.
Все в рукаве уместилось.
С юности (я с трудом представлял
дедушку юношей или ребенком) он был одним из тех,
кто в точности знал, как делают вещи.
Сам собрал телеприемник, сказал он, когда женился;
тот был огромным, с крошечным экраном.
И не было тогда телепрограмм;
но все равно они его смотрели,
не зная точно, люди ль то иль тени.
Он что-то изобрел, патентовал,
но в производство это не внедрили.
На выборах в совет он третьим был.
И починить мог бритву и приемник,
и пленки проявлял, печатал фото, построил куклам дом.
(Для мамы: чудом сохранился — потрепанный,
стоял в саду, мок под дождем и снегом.)
Тут выкатился черный ящик,
на нем сидела женщина, вся в блестках.
Тот ящик был высоким и объемным —
вполне мог поместиться человек. Открыв,
они его вертели
и так и сяк, стучали по нему. И ассистентка
в него зашла, сияя. А фокусник закрыл за нею дверцу,
и когда открыл — там было пусто. Поклон,
аплодисменты.
Зеркала, мне дедушка шептал. На самом деле
в ящике она.
По мановенью ящик вдруг сложился как домик
карточный.
Есть потайная дверца, мне дедушка сказал;
Бабуля шикнула, мол, молчите.
А фокусник в улыбке показал
нам мелких полный рот зубов
и медленно приблизясь, вдруг указал на бабушку
с поклоном
и пригласил подняться с ним на сцену.
Все хлопали и веселились. Смутилась,
растерялась моя бабуля. Ну а я, сидевший
так близко, что чуял запах его лосьона,
шептал: «Меня, меня возьмите…»
Он ждал. «Перл, что же ты? — ей дедушка сказал. — Иди…»
Так сколько же ей было? Шестьдесят? Недавно
бросила курить. Еще худела. Гордилась,
что у ней все зубы целы, прокуренные, желтые, — свои.
У дедушки зубов как не бывало: он в юности еще,
катаясь
на велике, удумал прицепиться
к автобусу, чтоб ехать побыстрей.
Автобус повернул, дедуля
поцеловал асфальт на мостовой.
А она жевала лакричник,
глядя в телевизор; сосала леденцы, его дразня.
Но вот она встает; стаканчик
с мороженым и палочкой оставив,
и по проходу к лестнице идет.
Уже на сцене фокусник ей хлопал. Молодчина.
Вот кто она была.
А из кулис выходит ассистентка в сверкающей одежде,
и ящик выкатывает, красный в этот раз.
Она, ты видишь? Дедушка шептал,
Та самая, которая пропала. Она.
Возможно, что она. Все, что я видел —
сверкающая женщина, а рядом — моя бабуля
(смутившись, жемчуг теребя).
Та женщина нам улыбнулась и замерла,
Как каменная или из пластмассы.
А фокусник тут ящик подкатил,
туда, где бабушка ждала, поставил.
Тут он заговорил с ней: где живет, откуда, как зовут,
и все такое.
И: мы случайно раньше не встречались? Бабуля покачала
головой.
Открыл он ящик, и она зашла.
Нет, кажется, не та, тут дедушка продолжил,
размышляя, у той, кажись, темнее волос.
Я ничего в ответ сказать не мог.
Гордился бабушкой и был смущен,
надеясь, не сделает та ничего такого, за что краснеть придется;
песен петь не станет. Тут дверцу
за ней захлопнули, а наверху, где голова, открыли
оконце. Перл! С тобой там все в порядке? С улыбкой
она кивнула, фокусник прикрыл оконце. Ассистентка
дала ему футляр, и из него достал он меч, и тем мечом разрезал
тот ящик, а потом еще, еще,