Дым и зеркала [сборник]

и дедушка, смеясь, мне пояснял:
Лезвие там не закреплено, вместо него другое,
фальшивое, его-то мы и видим.
Тут фокусник достал лист из металла
и им разрезал ящик пополам.
И верхнюю взяв половину,
где половина бабушки была,
поставили ее на сцену.
Вот эту половинку.
Открыл он вновь окошко на минутку,
оттуда бабушка на нас смотрела
доверчиво. Когда закрыл окошко в прошлый раз,
она спустилась вниз по лесенке,
теперь стоит там,
мой дедушка мне тихо сообщил.
Она потом расскажет, как это делается.
Лучше б помолчал он: мне так хотелось волшебства
тогда.
Теперь в тот ящик воткнули два ножа, туда, где шея.
Вы там еще, скажите, Перл? А может,
хотите песню нам исполнить?
Она запела «Дейзи, Дейзи ». Он поднял ящик,
стал ходить по сцене, и голос доносился
то с одного конца, а то с другого.
Но это он поет, сказал дедуля, ведь голос-то его.
Похож на бабушкин, я возразил.
Конечно же похож, конечно! Он умеет.
Он в этом дока. Он собаку съел.
Тут фокусник открыл вновь ящик,
теперь размером с шляпную коробку.
Бабуля песенку свою допела и затянула новую:
Э-эй, а вот и мы, возничий пьян, лошади еле плетутся,
и мы возвращаемся, мы возвращаемся
назад, назад, обратно в город Лондон. Бабуля
там родилась, бывало, вспоминала
вдруг что-то страшное из детства. Как однажды дети
ворвались в магазин ее отца, крича: Жид, жид порхатый!
Еще не разрешала она носить мне черную рубаху,
ей были памятны те марши через Ист-энд:
чернорубашечники Мозли
сестре под глаз поставили фингал.
А фокусник неспешно, взяв нож,
разрезал поперек коробку. И пение в тот миг оборвалось.
Потом, соединив все части, достал из них свои ножи
и меч,
открыл окошко сверху; там бабушка моя нам улыбалась
смущенно, приоткрыв в улыбке
прокуренные зубы. Вновь закрыв окошко,
достал он нож последний, а потом
открыл и дверцу, но там было пусто.
Он сделал жест — и красный ящик тоже
исчез. Там, в рукаве, услышал шепот деда,
но что хотел сказать, он сам не знал.
Два голубя через кольцо огня летали, по его веленью,
а после
сам фокусник в дыму вновь растворился.
Она под сценой или за кулисой ,
сказал мне дед, пьет чай теперь,
с цветами к нам вернется иль коробкой
конфет. Я б предпочел второе.
На сцене танцовщицы отплясали, в последний раз
к нам вышел грустный комик.
А на поклон в финале вышли все.
Отличная работа, сказал мне дедушка. Твои глаза вострее,
смотри внимательно, сейчас, наверно, выйдет.
Но нет. Не вышла. А на сцене пели:
Тебя несет волна на гребне,
все выше и вперед,
и солнце светит.
Занавес упал, мы протолкались в холл и там слонялись.
Потом спустились к входу в закулисье
и ждали там, пока бабуля выйдет.
Но вышел фокусник, одетый по-простому,
и ассистентка — не узнать ее без грима.
Мой дедушка его остановил, но тот пожал плечами:
по-английски
не говорю, достал
из-за уха моего полкроны, а дальше
во тьму и дождь он вышел.
И бабушку я больше не увидел. Мы домой вернулись
и стали жить как прежде.
И дедушка готовил нам еду. А это значит,
что на завтрак, обед и ужин и на файв-оклок мы ели
тосты и мармелад в серебряной фольге
и пили чай. Пока я не вернулся
к родителям.
Мой дедушка так резко постарел, как будто годы
над ним возобладали в одну ночь.
О Дейзи, Дейзи, пел он, дай мне ответ.
Если б одна ты была на свете и я один,
Отец сказал бы, не робей, мой сын.
В нашей семьей голос был лишь у дедушки,
его прочили в канторы,
но ему приходилось печатать снимки,
починять приемники и электробритвы…
Братьев — известный дуэт «Соловьи» —
по телевизору мы раньше смотрели.
Дед свыкся с одиночеством как будто. Но однажды,
когда за леденцами, вниз, на кухню,
по лестнице спустился ночью, я увидел
дедулю. Он там стоял босой,
метал в коробку нож и пел:
Ты заставил меня полюбить, а я того не хотела.
Я не хотела.