II.
В два часа я иду по знакомому Лондону, то есть
он был мне знаком, пока делитом
из него не убрали важное нечто,
и вижу в костюме при галстуке человека;
как кормящая мать, прижимает псион-органайзер
а тот тянет свой хладный рот в поисках титьки,
знакомо мне это чувство, и слежу я, как дыхание
превращается в облачко пара.
Холод собачий в Лондоне, никогда не подумаешь,
что ноябрь; из-под земли доносятся звуки,
то поезда грохочут.
Странно: по нынешним временам метропоезд —
почти легенда,
а ездят в них девственницы да чистые сердцем;
остановки такие: Авалон, Лионесс и острова Блаженных.
Может,
придет открытка, а может, и нет.
А если туда вглядеться, становится ясно:
нет под Лондоном места для метро;
над люком я грею руки.
Из него вырывается пламя. А значительно ниже
мне улыбается бес, машет и корчит он рожи,
как в разговоре с глухими, иль дальними, иль чужаками.
Безупречное действо: то это вылитый гном,
какая программа, выше всяких похвал,
то Альберт Великий заархивирован в трех сидюках,
то Ключи Соломона, и цвет, и без цвета,
и все гримасы,
гримасы,
гримасы.
Экскурсанты вперились в ад через перила,
на обреченных (должно быть,
худшее из испытаний;
вечные муки еще выносимы в достойной тиши,
в одиночку,
но чтоб на людях, жующих
пончики, чипсы, орешки, на людях,
которым не очень-то и интересно…
Должно быть, они, грешники, так же себя ощущают,
как звери в зверинце).
Голуби машут крылами в восходящих из ада потоках,
возможно, им память подскажет,
что где-то поблизости есть тут четыре
льва, и вода, что не замерзает, а еще
истукан; на него экскурсанты глазеют охотно.
Каждый из них заключил сделку с бесом: десяток
чистых дисков за душу.
И каждый увидел родича в пламени том, машет, кричит: Эгей!
Эгей! Дядя Джозеф! Глянь, Нерисса, твой двоюродный дед
дядя Джо,
он умер раньше, чем ты родилась,
это он там, внизу, в трясине, по самые уши в пене
кипящей,
и черви, вон, видишь, ползают по лицу. А прекрасный
был человек. Мы все так рыдали
на кладбище.
Помаши-ка ты дяде, Нерисса, помаши-ка ты дяде.
Продавец голубей рассыпал на булыжниках в извести прутья,
а еще крошки хлеба, и ждет.
И меня приветствует кепкой.
«Ну как вам сегодняшний голубь, небось, понравилось?»
Я, согласно кивнув, шиллинг бросаю
(он вначале подносит руку с железкой: не волшебно ли
золото,
и только после берет в ладонь).
Я говорю: по вторникам. По вторникам приходите.
III.
Дома и хижины на птичьих ногах заполнили Лондон,
голенастые через такси переступают и угольками горящими
гадят на велики,
и гуськом идут за автобусом, бормоча
цып-цып-цып-цып-цып-цып.
Старухи с зубами железными пристально смотрят из окон,
а потом возвращаются вновь к волшебным своим
зеркалам,
к домашней работе,
пылесосить туман и прореживать грязный воздух.
IV.
В Старом Сохо четыре, он превратился
в заповедник былых технологий.
Маятник загов о ров ключом заведен
серебряным, и он медленно выбивает
на всех задворках: «Часовщик», «Абортарий»,
«Табак, сигареты».
Дождит.
Электронные детки в дисковых шляпах
Садятся за руль сутенерских авто,
модемные сводники,
королевичи громких клаксонов;
в неоне вечно флиртуют, под фонарями шляются,
суккубы, инкубы, продажные, с глазами смарт-картами,
все для вас, если у вас есть номер и вам известны
дата окончания срока действия и все такое.
Один подмигивает
(словно вспыхивает вкл, вкл-выкл, выкл-выкл-вкл),
шум поглощает сигналы беспокойной фелляции.
(Скрещиваю пальцы:
двойная защита от ведьмы,
действенная, как сверхпроводник или простое заклятие.)
Два полтергейста делят на дом еду. Старый Сохо
вечно меня нервирует.
Брюэр-стрит. Шипение из аллеи: Мефистофель
распахивает пальто,
мельком вижу подкладку (в базе данных древние
заклинания,
чародеи выкладывают призраков и диаграммы), проклятия,
а затем:
Врага извести?
Наслать засуху?
Сделать бесплодной супругу?
Лишить невинности?
Вечеринку испортить?..
Для вас, сэр? Не хотите? Думайте лучше, прошу вас.
Несколько капель всего вашей крови на распечатке,
И вы — обладатель счастливый нового синтезатора голоса.
Слушайте.
Он ставит портативный прибор на столик, которым служит
потертый чемодан,
Привлекая немногочисленную аудиторию, подключает
синтезатор, набивает:
диск «С» промт: искать
и тот начинает, голосом чистым и свежим:
Orientis princeps Beelzebub, inferni irredentista menarche et demigorgon, propitiamus vows…
Я прочь тороплюсь, поскорее, по улице,
и по пятам за мной следуют
бумажные призраки, старые распечатки,
а он бубнит рыночным зазывалой:
Не двадцать.
Не восемнадцать.
Не пятнадцать.
Он обошелся мне, дай сатана, в двенадцать. Но вам,
леди, ради вашего славного личика,
чтобы поднять настроение, вам —
за пять.
Пять. В самый раз.
И она покупает.