Дым и зеркала [сборник]

Саймон Пауэрс усмехнулся.

— Вы меня здесь больше не увидите, док, — сказал он. — Во всяком случае, не в таком качестве. Я ушел со своей работы. И собираюсь в круиз вокруг света.

Они пожали друг другу руки. Рука Пауэрса была приятной, теплой и сухой.

Уходя, Бенхэм все еще слышал, как Саймон Пауэрс болтал с медсестрой.

— Это будет потрясающе, — говорил он. Бенхэм подумал, интересно, Пауэрс имеет в виду секс или кругосветку, да нет, поправил он сам себя, определенно и то и другое.

— Я намерен отлично поразвлечься, — говорил Саймон. — И уже заранее предвкушаю, как будет здорово.

Вампирская сестина

Я здесь, я жду на перепутьях сна,
Объятый тенью. Вкус ночи чую я —
Холодный, пряный… Я жду мою любовь.
Луна надгробье делает бесцветным.
Она придет — к ногам склонится мир.
Вдвоем во тьме… Как остро пахнет кровь!
Для одиночек та игра — почуять кровь,
А тело требует объятий сна,
И их мне не заменит целый мир.
Луна пьет тьму у ночи, как вампир.
Я, прячась в тень, читаю камень строк:
«Жива, любимая… Не умерла любовь !»
Во сне мечтал я о тебе — любовь
Ценил я выше жизни — выше крови.
И солнца свет искал меня под камнем,
И был я мертв, как всяк мертвец, —
но спал…
А пробудясь, туманной дымкой
Отправился я в сумеречный мир.
Из века в век я попирал сей мир,
Мой дар ему, похожий на любовь:
Украдкой поцелуй — и снова тьма.
А в теле снова жизнь, и в жилах — кровь.
С приходом утра я — лишь смутный сон,
Под камнем погребен, я — хладный труп.
Я боли не чиню, я — хладный труп.
Тебя ж приемлют жертвой время, мир.
Я предлагал тебе всю правду снов,
А твой удел — одна твоя любовь.
Так стоило ль бояться, если кровь
Все ж слаще на ветру, а пуще — в ночь.
Порой моя любовь выходит в ночь…
Порой лежит недвижно, хладный труп,
Не зная радость, что приносит кровь,
Иль шествие сквозь тени в этот мир;
Гния в земле. О ты, моя любовь, —
Шепнули мне, — восстала ты во сне.
Я ждал у камня, провожая ночь.
Ты не пришла, тебе все снилась кровь.
Прощай, я предлагал тебе весь мир.

Мышь

В магазине было множество приспособлений, быстро убивающих мышь, и множество таких, которые убивают ее медленно. И еще дюжина традиционных способов, один из них Реган про себя называл ловушкой Тома и Джерри: при малейшем касании рамка опускалась, перебивая хребет; были на полках и другие устройства, в которых мышь задыхалась, или погибала от удара током, даже тонула, и каждое хранилось в отдельной картонной коробке.

— Это не совсем то, что я искал, — сказал Реган.

— Ну, это все, что у нас есть из ловушек, — сказала женщина с большим пластиковым бейджем, на котором было указано, что ее зовут Бекки и что она ЛЮБИТ ЭТУ РАБОТУ В МАГАЗИНЕ КОРМА ДЛЯ ЖИВОТНЫХ И СОПУТСТВУЮЩИЕ ТОВАРЫ «МАКРИ». — А вот здесь…. — и она указала на лежавшие поодаль пакетики ЯД ДЛЯ МЫШЕЙ «КОТ-УБИЙЦА». Сверху лежала маленькая резиновая мышка, лапками кверху.

Мгновенной вспышкой в памяти всплыло: Гвен, протягивающая изящную розовую руку, с загнутыми вверх пальцами. «Что это?» — спрашивает она. Это было за неделю до того, как он уехал в Америку.

«Не знаю», — ответил Реган.

Они сидели в баре маленького отеля в юго-западной Англии: бордовые ковры, бежевые обои. Он потягивал джин с тоником; она дегустировала второй бокал шабли. Гвен однажды сказала Регану, что блондинки должны пить только белое вино; оно им больше к лицу. Он смеялся, пока не понял, что она не шутит.

«Это маленькая дохлятина», — сказала она, переворачивая руку, и ее пальцы замерли, похожие на лапки медлительного розового зверька. Он улыбнулся. А потом расплатился, и они поднялись наверх, в его номер…

— Нет. Только не отрава. Видите ли, я не хочу ее убивать, — пояснил он продавщице по имени Бекки.

Та взглянула на него с любопытством, словно он вдруг начал говорить на тарабарском языке.

— Но вы сказали, вам нужна мышеловка…

— Понимаете, я хочу гуманную мышеловку. Типа западни. Чтобы дверца за ней захлопнулась, и она не могла выбраться наружу.

— А как же вы ее убьете?

— Никак. Ее можно отвезти за несколько миль и выпустить. И она уже не вернется и не доставит беспокойства.

Теперь Бекки улыбалась, глядя на него так, словно он был самым любимым, самым сладким, бессловесным трогательным зверьком.