Особенно трудно ходить вечерами в дождь и слякоть, когда звезды и луна закрыты тучами. Издалека, от проволочных заграждений, льется тусклый свет электрических лампочек, не столько освещая темноту, сколько слепя глаза. В одну из таких дождливых ночей принесли больную, подобранную в немецкой уборной. Она оказалась полькой. Пробираясь к кухне, женщина провалилась в ров с нечистотами. Выбравшись оттуда по осклизлой стене, она дотащилась до немецкой уборной, где из черной трубы непрерывно льется вода, смывая сточный канал. Женщина ополоснула руки и одежду, но, ощутив водяную струю, напрочь забыла, что у нее жар, что ей грозит опасность. Зачерпнув обеими руками воду, она уже не могла оторваться от нее, только жадно пила, покуда не свалилась без сил на землю. Спустя несколько дней она заболела воспалением легких и дизентерией.
Часто те, кто отправляется за водой, по пути теряют рассудок. Иной раз больная в горячечном бреду блуждает по лагерю, зовет кого-то, рвется к кому-то за ворота, убеждает немцев-часовых, что ей необходимо туда выйти. Если она знает номер своего больничного барака, ее отведут обратно и жестоко изобьют, иногда даже насмерть. Но случается, забредет такая больная в чужой барак, где как раз распределяют места между вновь прибывшими. Смешавшись с толпой незнакомых друг с другом женщин, она покорно плетется вместе с ними на поверку, и тогда блоковая напрасно гадает, почему не сходится счет, напрасно ищет ошибку. В таких случаях весь женский лагерь часами простаивает на поверке, дожидаясь, пока не найдут несчастную, пока не приволокут ее, обезумевшую или лишившуюся чувств, нещадно избивая при этом. Такого рода «преступниц» обвиняют в том, что они пытались скрыться от поверки, и немедленно отправляют в двадцать пятый барак.
Нe у всех больных хватает сил выйти из барака или хотя бы спуститься с нар. Это возможно лишь на третьей или на четвертой неделе болезни, то есть перед самой выпиской. Большинство лежит неподвижно, тихо и безучастно перенося самый сильный жар. Больные эти совершенно беспомощны. Ими никто не интересуется, никто их не посещает и не ухаживает за ними. Их день окутан туманом, ночь полна видений. Исподволь тают силы в истощенном теле. Отрешиться, забыться, уйти – что может быть желаннее, когда кругом одни страдания и унижения?
Медленно склоняется смерть над женщиной, не спеша тянется к еле бьющемуся сердцу. Ее умиротворяющая рука застывает над живым еще человеческим сердцем, не знающим, не угадывающим даже, что через мгновение от одного легкого прикосновения этой руки оно и весь организм, благодаря ему живущий, замрут навсегда. Тень от руки смерти уже легла на человеческое сердце, а тем временем над головой умирающей с лучезарной улыбкой склоняется жизнь, чтобы запечатлеть поцелуй на ее устах. Одним своим присутствием она превращает грязное логово в белую постель отчего дома. Затем беззаботно усаживается в изголовье и, закинув за голову свои прекрасные руки, начинает рассказывать прощальную сказку. Порой это только музыка, тихая, нежная, затерявшаяся в памяти мелодия – ее когда-то в далекие времена напевало самое близкое существо – мать; старость пригнула ее к земле, убелила сединой, и вот она опять тихо поет своему ребенку.