Иногда это только зов. Сквозь гомон в переполненном бараке, сквозь его деревянные стены, минуя лагеря, непроходимые заграждения, опустелые окрестности, преодолев сотни километров и сотни неведомых событий, доносится до ушей умирающей знакомый голос, называет над самым ухом ее имя, выводя из оцепенения.
Иногда это бывают картины – взору являются пахнущие сеном луга, залитые солнцем косогоры, песок на морском берегу, оживленном веселым говором. Возвращается воспоминание о былом, чтобы оживить стынущее сердце. Иногда жизнь разрешает, будто в волшебный калейдоскоп, заглянуть в будущее. День за днем, шаг за шагом открывается все, что могло быть, что будет, ради чего непременно нужно хотеть жить. Если больная устало отворачивает лицо от всех этих картин, если не хочет их видеть, желая только одного – погрузиться в небытие, тогда смерть тихо опускает руку на слабеющее сердце и останавливает его бег. Потом проводит пальцами по лицу умирающей, придавая его чертам неподвижность.
Иногда, однако, рассказ, который ведет жизнь, вызывает у страдающей такую боль, смятение, протест, настолько переполняет ее сердце слезами отчаяния и скорби по самому дорогому, что заставляет ее протянуть руки в неудержимой тоске и воскликнуть:
– Хочу жить!
Заставляет ее потрескавшимися от жажды губами шептать единственную просьбу:
– Хочу жить! Хочу жить!
Заставляет собрать всю волю, напрячь все силы, заставляет ухватиться за жизнь и удержать ее нечеловеческим напряжением. Смерть в это время не убирает невидимую руку, но и не приближает ее. А жизнь исподволь наполняет угасающее человеческое сердце своим собственным теплом. Первое, что начинает осознавать больная, – это страдание. Она еще не очнулась от изнурительных лихорадочных видений, но уже чувствует боль, – здесь, глубоко, у самого сердца. Как будто чья-то добрая, любящая рука нежно сжимала бедное сердце, позабыв, что может этим причинить боль.
Когда тело стало легким и маленьким, как у ребенка, когда руки и ноги превратились в палки, когда рот пересох от тифозного жара, а каждый кусок еды снова вызывает дизентерию, когда мутит от одного запаха лагерной похлебки, когда нет ни помощи, ни ухода, ни лекарств, – откуда берется, где зарождается, в каком уголке организма пускает ростки и расцветает волшебное желание жить, способное победить многоликую смерть? Откуда берется эта неистребимая сила воли, мобилизующая все средства самозащиты?
Ноябрьский день. Ни одна из соседок еще не настолько здорова, чтобы думать, знать, помнить, какое сегодня число. Невероятно трудно сосредоточиться на чем-либо, все снова и снова превращается в хаос. Думать нельзя – голову сковывает болью, темнота застилает глаза, мысли, поглощает все. И голова – тяжелая, громадная, чужая – медленно падает, упирается в подушку – сверток из башмаков на деревянной подошве и одежды. И сразу под черепом пульсирует боль, начинает подступать тошнота. Напрасно руки бессознательно комкают одеяло в огромный клубок и засовывают под голову. Это не помогает и не освобождает от галлюцинаций: пылающая голова по-прежнему как бы на полметра ниже всего тела, а ноги, должно быть, где-то очень высоко, недаром так отчетливо чувствуешь, как вся кровь приливает к мозгу. С каждым ударом пульса голова наливается все больше, уже нельзя ни думать, ни говорить, ни смотреть, кровь стучит в висках. Странное темное облако окутывает мысли, принося облегчение и в то же время причиняя сердцу боль. Неизвестно, как долго это будет длиться. Спустя некоторое время веки вздрагивают от резкого света. Последним усилием воли раскрываются потревоженные глаза. Свет проникает в щель между стеной и потолком, шириной почти с человеческое лицо. Сквозь эту щель, если сесть на постели, можно увидеть часть лагеря с соседними бараками. Но теперь там только залитая солнцем лазурь зимнего неба. Глаза щурятся, не в состоянии вместить это изобилие света, изобилие радости, расточаемой солнечным утром. Тонкие ниточки зарождающихся мыслей тотчас же рвутся. Вот на краю крыши, хорошо видная в просвет, сверкает на солнце ледяная сосулька. Солнце делает ее прекрасной, а для глаз она желанная, и они не в силах оторваться от нее. Течет, уходит время, а здесь разыгрывается странная борьба. Немощь сковала руки и ноги, запрокинула назад голову так, что ее никак не поднять. И все же какая-то неодолимая сила велит глазам смотреть на сверкающую в солнечной синеве прозрачную сосульку, велит смотреть так долго, покуда рука соберется с силами, приподнимется и высунется в щель наружу. Холодное прикосновение живительным током пронзает раскаленное тело, рука бережно подносит свою добычу ко лбу, глазам, вискам. Снова сжалось сердце, снова боль, а затем полностью возвращается сознание. Воспаленные от жара глаза замечают красноватые пятнышки на плечах. Понимающая улыбка: «грипп» все-таки оказался сыпным тифом.